Читать онлайн Андрей Панкратов - Чаша Лазаря

© Андрей Игоревич Панкратов, 2026

ISBN 978-5-0069-9311-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Под приглушенный колокольный звон из широкой дубовой двери вышли трое мужчин. Двое покрепче, припадая на ногу, двигались по бокам. Их длинные, до пят одеяния из небеленого полотна отдаленно напоминали монашеские. Они вцепились в дерзкого пустобреха и швырнули его на мостовую, словно мешок с отходами. После жесткого приземления один из обидчиков с силой ударил лежачего ногой в живот: избитый сорвал крест с могучей шеи притеснителя и измазал его накидку грязью. Взмахнув широким рукавом, обладатель похищенного пытался разжать пальцы упрямца. Встретив сопротивление, удары возобновились, и грязный сапог уперся лежащему в горло. Сопротивление прекратилось, тело Ричарда Чейза на мгновение обмякло, после чего хромые бойцы забрали свое и удалились.

Избитого оставили лежать рядом с обелиском, к которому была прикреплена доска с отрывком пергамента. Это было объявление 1421 года о том, что в Стокгольме открыт «Дом веселья», с неуклюжей схемой, как его найти.

Место выбрали с умом. Днем лучи солнца освещали вывеску и двери с круглыми бронзовыми набойками, образующими меч. К металлу часто прикасались, поэтому сплав быстро приобрел блеск. Ближе к закату последняя тень обелиска падала на дубовые двери заведения. Народная молва быстро приметила эти подсказки, и еще до захода солнца люди находили путь к дому веселья. Однако ночью эта наводка не действовала, поэтому на обелиске была подсказка, рекомендующая прислушаться к колокольному звону — он возвещал о том, что кого-то выбрасывают на улицу.

Причины для таких решений находились без труда. Подогретый забродивший сок винограда со специями в этот холодный день был популярен среди знати. Для гостей среднего достатка были заготовлены бочки с элем, медовухой и сидром. Борцам за трезвость могли предложить чистую воду, настоянную на лимоне, ячмене или шалфее. Тот, кто готов был опустошить кошелек, мог заказать густой гранатовый сироп, разбавленный чистой водой. Напитки могли стоить меньше, если три раза вслух воздать хвалу действующей власти. Видимо, столько же раз питье и разбавляли, что и имел неосторожность заметить один из неудачливых посетителей.

Местный персонал скрупулезно и поименно записывал народные предпочтения. Разный люд приветствовал различных правителей прошлого и современности. Одни вспоминали почившего короля Швеции Альберта, другие — усопшую Маргарету Датскую и ныне правящего короля Дании, Швеции и Норвегии Эрика Померанского. Третьи здравицы звучали в честь магистра Тевтонского ордена Михаэля Кюхмайстера. Поговаривали, что влиятельные лица, связанные с орденскими кредиторами, держат под своим покровительством не только эту таверну, но и другие дома с разными услугами, где можно обналичить деньги, даже если ты забрел с чужой земли.

Нередко шведы бились с датчанами, французы с англичанами, немцы с выходцами с Руси. К последним здесь питали лютую неприязнь, особенно после Грюнвальдской сечи. Орден выделил огромные средства на выкуп рыцарей из плена. Часть спасенных и покалеченных германцев осела в Стокгольме, где бывшие вояки и выплачивали свой долг, отстаивая интересы ордена. Спустя десятилетие вызволенные отрывались на местных и помогали выбрасывать неугодные тела из заведения, за что получали дополнительную плату. Их можно было узнать по увечьям и мутно-белой одежде, опоясанной ремнем, с черным крестом на груди. Более внимательный глаз заметил бы, что навершия рукояток их мечей украшены маленькими изображениями орденского креста. Видимо, поэтому это заведение стояло именно здесь: не только природа делала его заметным, но и умы с большими кошельками, вложившие состояние в этот дом.

Остаться в стороне оказалось непросто. За вечер жертв гостеприимства было много. Последний избитый, тот самый, который имел неосторожность заметить, что напитки беднякам разбавляют столько же раз, сколько лебезят перед властью. Конкретно за эту обличительную шутку вылетало немало остроумных гостей. Вдобавок последний счастливый обладатель внепланового полета отказался попусту выкрикивать политические предпочтения, чтобы просто сохранить инкогнито. Посетитель подвергся нападкам со стороны остальных подозрительных гостей, рьяно защищавших власть словом и мечом. Владельцы заведения неспроста держали воинственных монахов на содержании. Их хозяева были уверены, что иноверцы боятся прилюдно озвучить взгляды, и так отделяли своих от чужих. Получив весь букет гнусностей, визитер удостоился чести быть взятым под руки сразу двумя крепкими лбами.

Летяге несказанно повезло, потому что немного ранее из этих же дверей выбросили окосевшего мужчину. Тот болтун сильно осмелел и назвал тевтонское пойло мочой с соседней улицы. Бородатый храбрец хвастался нюхом ищейки и сетовал на вонь напитка, явно разбавленного дрянной водой. Рослые германцы без лишних разговоров схватили правдоруба и под привычный колокольный звон вышвырнули его так, что был слышен хлопок сломавшейся кости. Бедняга приземлился на шею и не приходил в сознание, несмотря на отчаянные попытки друга привести его в чувства. Струсивший собутыльник убиенного стрелой побежал за его семьей. Через некоторое время над умершим навзрыд ревели женщины — мать и супруга с малышкой. Женщина, дожившая до седин, держала голову погибшего и выла на всю улицу, что потеряла свою кровинушку. Супруга же, уткнувшись в еще теплую мужскую грудь, вопила, что лишилась мужа, а их маленькая дочь утратила возможность расти с отцом. Женщины бранили этот дом веселья, который оказался для многих домом скорби, и проклинали тот час, когда их кормилец пристрастился к выпивке.

Вся эта ситуация, свидетелем которой стал последний летун, не остановила избитого гостя — ведь по обыкновению чужое горе не должно было коснуться его самого. Теперь неудачливый гость сам лежал и не торопился подниматься, держась за место удара. Тупая боль в боку пульсировала в такт ударам сердца, медленно отступая вглубь тела, оставляя после себя ломоту в костях и привкус крови на губах. И тогда накатила бездонная, знакомая тоска, чувство, что грызло его изнутри. Прозвучал низкий стон, похожий на предсмертный хрип. Боль постепенно проходила, и перевернуться на спину было лучшим решением. В момент, когда его душили сапогом, он потерял сознание, и там, в мыслях, разыгрывалась самая тяжелая трагедия — его собственная.

Разум погрузился в давний осенний вечер. Он вспоминал, как листва только начинала опадать с деревьев. Ветер подхватывал листья вверх, и они застревали в волосах. Нежный поток воздуха развивал водопад русых, слегка кудрявых волос его возлюбленной Селесты. Беззаботно улыбнувшись, Селия побежала к водоему и прыгнула в воду. Эта картина навсегда врезалась в его память — лучше любого искусства. Ни один мастер, даже самый гениальный, не смог бы уловить ту игру света в ее карих глазах. Он помнил, как вздрогнул, потому что Селия позвала Ричарда и обрызгала водой. В памяти всплыли ощущения: прохлада водяных брызг на лице, шелковистость ее прядей, мелькнувших перед глазами, тот цветочный запах. Она призывала Ричарда подойти ближе, и он покорно приблизился. Под всей серьезностью рядом с ней он тут же становился беспомощным мальчишкой. Селия прикоснулась к его гладкому лицу и вынула из его блестящих волос пару сухих листьев. Присмотревшись к темно-каштановой шевелюре, она заметила несколько седых волос и попыталась их выдернуть. Ричард на секунду разозлился, но она умела обернуть его гнев в улыбку и украдкой наблюдала, как яростные искры янтарно-карих глаз пропадают. Желанный голос тихо напевал, что в момент отчаяния она обязательно его услышит и утешит. Ричард осознал, что во сне закружил ее в объятьях и в ответ запел, что найдет способ разогнать вокруг нее всю тьму. Неожиданно Селия толкнула певца в больное место, и Ричард вернулся в реальность.

Летяга проснулся, но вновь пытался вернуться к воспоминаниям, которые помогли бы продолжить сновидение. Нашумевший дом веселья, из которого вышвырнули Ричарда, мог принять и Селию, но жизнь распорядилась иначе. Счастливую женщину, которая ценила каждый миг жизни, поразила лихорадка, не знающая пощады. Ричард с тревогой наблюдал, как ей становилось хуже. Крича в небеса, он задавался вопросом: как это возможно, что его Селия, всем сердцем и разумением любящая Бога, так страдает? Она выросла в благочестивой семье и за жизнь длиной в девятнадцать лет ни разу не пропустила ни одной воскресной службы. Ричард в гневе рвал и метал, ревел и вопрошал Творца, почему она, но ответом была тишина. Разговоры родственников о том, что нужно больше молиться об исцелении, выводили его из себя, и он высказывал им все, что думает о Боге и их потугах. Беспомощные лекари разводили руками и вскоре запретили ему контактировать с Селией. Ричард не мог принять и понять, почему смерть посягнула на самое дорогое, что у него есть.

Побитый лежал бы так целую вечность, пока не ощутил на плече тяжелую руку незнакомца, который все это время за ним наблюдал. Ричард Чейз вскочил, стряхнул грязь и уставился на нарушителя его грез. Даже в избитом состоянии, в испачканном дорожном костюме он держался с достоинством, но в его янтарных глаза, некогда живых и ярких, сейчас плескалась лишь пустота.

Незнакомец, напротив, был невысок и субтилен, но одет с иголочки, что странно контрастировало с грязью стокгольмских улиц. Мужчина доброжелательно улыбнулся и заметил, что не каждый день видит такие полеты. Особенно наблюдателя поразило непристойное поведение хромых рыцарей, которые поступили не по-людски, без любви к ближнему. Собеседник выдвинул умозаключение, что бывшие вояки, похоже, покалечены не только снаружи, но и внутри.

В глазах Ричарда немного помутнело от резкого подъема, и навязанный разговор раздражал его. Лицо неизвестного сливалось с местностью, как если бы он пытался разглядеть на снегу белого голубя. Внешность чужака отличалась от большинства — белоснежные волосы, брови, ресницы, кожа почти прозрачная, болезненно-бледная. От него пахло ладаном и сухими травами — запах, больше подходящий церковному ризничему, чем ночному гуляке. Обладатель этой странной внешности схватил Ричарда за локоть и назвал себя Ренардом Шеро. Бледно-белый намекнул, что знает о проблеме, которая мучает Ричарда. Тот вырвал руку и дал понять, что названное имя ему ни о чем не говорит. В свою очередь, белоснежный доказывал, что имя Ричард Чейз говорит о многом. Как оказалось, бледнолицый знал о нем все: о заслугах перед английской короной, о землях, состоянии, о любимой женщине, которую никакое золото не в силах спасти.

Когда затронули больную тему, Ричард ощутил, как сердце забилось чаще, дыхание перехватило, а глаза застилают слезы бессильной ярости. Нужно было действовать, чтобы скрыть слабость, и он с обезумевшим взглядом схватил Ренарда за грудки так, что тот вскрикнул.

— Что, если Селии еще можно помочь? — превозмогая боль, пропищал Ренард Шеро. Говорил он вкрадчиво, вежливо, с легким оттенком превосходства, но сейчас, когда его помяли, в голосе прорезались испуганные нотки.

— Вы зарабатываете на горе? — еще сильнее прижав наглеца к кирпичной стене, крикнул Чейз. Голос его сорвался на хриплый шепот, полный ненависти и отчаяния.