— Имя не обязано вмещать всю будущую жизнь, — сказал он. — Ему достаточно позвать человека к столу.
Кэтрин посмотрела на сына. Он спал у нее на руках, не подозревая, что трое взрослых пытаются подобрать слово, без которого солнце почему-то не имело права садиться.
— Бен, — сказала она. — Пусть будет Бен.
Имя было простым. Именно поэтому я отвергал его все три дня. Но, произнесенное Кэтрин, оно тут же стало принадлежать ребенку. Я услышал не деда, не святого и не обещание великой судьбы. Я услышал, как через несколько лет жена позовет мальчика с крыльца, как Эстер пожалуется на Бена за разбитое окно, как я сам произнесу его имя сердито или с гордостью.
— Бен, — повторил я.
Мистер Фром записал. Чернила, как и положено им, быстро впитались в бумагу. Он не стал ждать дольше необходимого, закрыл книгу, взял портфель и телеграмму.
— Успеете к Гарднерам? — спросила Кэтрин.
— Теперь — возможно.
Он ушел, и через минуту мы услышали, как у перекрестка завелся почтовый фургон. Девушка из конторы уговорила водителя везти мистера Фрома до брода.
Позже я узнал, что мост закрыли как раз после их проезда. В местной газете появилась короткая заметка о близнецах Гарднер — Эмме и Роуз, родившихся во время ноябрьского разлива. Я вырезал ее и положил в коробку с семейными бумагами.
Иногда мне казалось, что в тот день Кэтрин дала имя не одному ребенку, а троим.
***
Бен вырос сначала обычным мальчиком, потом обычным мужчиной, что, как я понял с возрастом, является одним из самых благополучных исходов родительских надежд. Он женился, уехал в столицу штата и присылал письма на Рождество. Эстер осталась в Гринвуде и вышла замуж за учителя географии, у которого я когда-то принимал экзамен.
Сэмюэла из приюта усыновили супруги Кертис. Они сохранили имя, данное ему при рождении, и заменили только фамилию. Я видел его несколько раз: сначала подростком на ежегодной ярмарке, позднее взрослым мужчиной у магазина сельскохозяйственных машин. В этот раз он держал на плечах маленькую девочку. Пожилая миссис Кертис позвала его через площадь:
— Сэм, подойди, помоги отцу!
Он повернулся еще до того, как она закончила фразу. В этом движении не было ничего чудесного. Сын услышал мать — не ту, которая родила его, а ту, чей голос знал всю сознательную жизнь.
Я подошел и спросил, не Сэмюэл ли он Кертис.
— Да, сэр. А мы знакомы?
Он смотрел открыто и вежливо. У него были глаза Джона Грирсона и привычка Марты при волнении прижимать язык к верхней губе.
— Нет, — ответил я. — Я знал человека с таким же именем.
— Надеюсь, хорошего.
— Очень хорошего. Просто слишком маленького, чтобы успеть это доказать.
Сэмюэл рассмеялся, решив, что старик неудачно пошутил, и пошел к родителям. Девочка на его плечах держалась за его волосы и звала его папой.
Я мог остановить его. Мог показать свидетельство, которое хранил все эти годы, привести к Грирсонам, заставить три семьи смотреть друг на друга поверх правды, не способной стать воспоминанием. Но слова мистера Фрома о втором доме наконец обрели смысл. Прошлое Сэмюэла принадлежало мне, его жизнь принадлежала ему. Я не имел права ломать новую связь ради того, чтобы облегчить тяжесть прошлого. Марта и Джон Грирсон умерли, так и не вспомнив родного сына.
Мистер Фром пережил мое детство, молодость и старость. Он продолжал ходить по улицам с тем же портфелем и в том же сером пальто. Иногда мне хотелось снова спросить, почему время обходит его, но с годами я научился уважать тайны, не требующие жертвы.
