Читать онлайн Сергей Филимонов - Число урожаев

В нашем городке его звали мистер Фром, хотя настоящее его имя, как выяснилось много позже, было длиннее и труднее. Он сам стер из него все лишнее, оставив только то, что помещалось на почтовом ящике и легко произносилось человеком, разбуженным среди ночи.

Мистер Фром появился в Гринвуде еще до моего рождения — так утверждала бабушка, а бабушкам в таких делах положено верить. С тех пор он ходил по улицам с черным кожаным портфелем, застегнутым на латунную застежку.

Работа у мистера Фрома была простая и скучная, вроде работы почтальона или сборщика налогов: он записывал имена новорожденных. Раз в несколько дней, а иногда и дважды за сутки, он появлялся на пороге дома, где недавно родился ребенок, снимал шляпу и кланялся матери. Отцов он приветствовал только кивком, словно в деле, ради которого пришел, им отводилась почетная, но все-таки второстепенная роль.

Из портфеля мистер Фром доставал толстую книгу в черном переплете с обрезом цвета старого меда. Затем вынимал короткую перьевую ручку в серебряном корпусе, открывал книгу на нужной странице и спрашивал:

— Как назвали?

Ему говорили имя. Он записывал его медленно, выводя каждую букву отдельно, потом дул на строчку, закрывал книгу и благодарил хозяев. Это называлось у нас городской переписью, хотя ни в одном распоряжении Гринвуда такой должности не существовало. Просто так было заведено — как полуденный колокол, закрытая по воскресеньям почта и флаги на крыльце мэрии перед Днем памяти.

Я был мальчишкой лет семи, когда впервые заговорил с мистером Фромом. Он шел мимо нашего забора, а я сидел на верхней перекладине и болтал ногами над кустами сирени.

— Мистер Фром, зачем вы записываете имена? Их же и так все знают.

Он остановился. Слегка поклонился, хотя перед мальчишкой на заборе этого не требовали никакие правила приличия, и посмотрел на меня внимательно.

— Затем, чтобы никто не забылся, сынок.

— Как это — забылся? — я нахмурился.

— Ну вот ты помнишь, как звали твоего прадеда?

Я задумался. Помнил, что прадед был плотником, но имя вылетело.

— Не помню, — признался я.

— Вот видишь. — Он поднял портфель. — А у меня записано. Значит, он еще здесь, пока я помню.

Тогда я особо ни о чем не задумывался и быстро потерял к разговору интерес. Только много лет спустя я вспомнил его ответ дословно и понял: старик не любил пугать детей, поэтому сказал мне правду в такой форме, в какой ребенок мог принять ее за назидание.

***

Гринвуд был небольшим городком на равнине, вытянувшимся на несколько улиц вдоль железной дороги. Водонапорная башня здесь казалась выше церковного шпиля, а элеватор у железной дороги — значительнее здания окружного суда. Каждую весну город пах сырой древесиной и навозом: жители одновременно чинили заборы, выводили скот и приводили в порядок вывески.

Люди в Гринвуде обладали необыкновенной памятью на вещи, не имевшие значения. Они помнили дату первого снега в тысяча девятьсот двенадцатом году, победителя ярмарки по свиноводству и каждое слово проповеди, после которой преподобный Уиллетс мог охрипнуть на две недели. Но стоило спросить о человеке, давно не появлявшемся на главной улице, и уверенность покидала их. Лицо еще казалось знакомым, поступки вспоминались обрывками, а имя исчезало первым.

Первой такой потерей, которую я заметил, была Мэрилин Слоу.

Она пришла к нам в класс осенью тысяча девятьсот тридцать первого года с запиской из городского приюта. На зиму ее определили к вдове Слоу, жившей за бойней, и потому девочка получила эту фамилию, хотя, кажется, никакого родства между ними не было. Мэрилин сидела за соседней партой, носила две тугие косички и приносила в школу засушенных бабочек в спичечных коробках. На крышках она писала названия: «капустница», «траурница», «махаон». Я подозревал, что половину названий она выдумала, но спорить не решался — Мэрилин произносила их так уверенно, что рядом с ней даже дохлая моль выглядела редким научным экземпляром.

Весной вдова Слоу слегла, и девочку забрали обратно в приют. В последний школьный день Мэрилин подарила мне коробку с маленькой голубой бабочкой. На крышке было написано: «Голубянка. Не трогать крылья». Я спрятал коробку в карман, пообещал не открывать. Однако я не сдержал обещание уже на следующей перемене.

Через неделю после ее отъезда я разглядывал групповую фотографию, сделанную в начале мая. Мэрилин стояла в заднем ряду, третья слева, однако мать почему-то не подписала ее на обороте.

— А эту девочку почему пропустила? — спросил я. — Мэрилин, третья слева.

Мать долго вглядывалась в девочку с косичками.

— Какая Мэрилин?

— Слоу. Она жила у вдовы за бойней.

— У миссис Слоу никогда не было детей.

— Она из приюта.

Мать перевернула фотографию. На обороте она подписала всех учеников по рядам, слева направо. Между «Джулия Смолл» и «Мэтью Пиви» оставался крохотный промежуток, в который могло поместиться еще одно имя.

— Наверное, приезжая девочка, — сказала мать. — Встала с вами для снимка.

На следующий день я спросил учительницу. Та взяла школьный журнал. Имя Мэрилин Слоу там значилось, рядом стояли отметки за диктанты и арифметику, но учительница решила, что запись относится к ученице, которая выбыла еще до начала занятий.

— Я бы ее помнила, — повторила она несколько раз и наконец рассердилась, словно мое упрямство обвиняло ее в небрежности.

Я не стал больше спорить. В девять лет взрослого невозможно убедить документом, если документ противоречит его памяти. Вечером я сам вписал имя Мэрилин на обороте фотографии. Мать увидела и велела не портить снимок выдумками. Я не стер надпись.

Коробка с голубянкой хранилась у меня много лет. Бабочка рассыпалась в пыль, когда мне было уже за сорок, а имя на картонной крышке осталось. Каждый раз, открывая письменный стол, я видел эти две буквы — «М. С.» — и испытывал странное облегчение: значит, хотя бы одному предмету в Гринвуде не удалось убедить себя, что девочки никогда не существовало.

***

В двадцать шесть лет я вернулся в Гринвуд после нескольких лет учительства в центральном округе и женился на Кэтрин Блэк, дочери владельца скобяной лавки. Мы поселились на Ореховой улице, недалеко от забора, с которого я когда-то задавал вопросы мистеру Фрому.

Кэтрин первой заметила, что за прошедшие годы мистер Фром не постарел ни на день. У нее была цепкая память на лица и редкая неспособность принимать необъяснимое молча.

— Он выглядит точно так же, как на фотографии твоей бабушки, — сказала она однажды.

Снимок был сделан на крыльце в тысяча девятьсот шестом году. Бабушка стояла у перил в светлом платье, а на заднем плане, чуть смазанный, виднелся мужчина в сером пальто с портфелем в руке.

— Может, это его отец, — предположил я. — Или старший брат.

— Тогда почему у них одинаковые пальто, портфели и привычка держать голову чуть набок?

— Семейная черта, — неуверенно усмехнулся я.

Кэтрин посмотрела на меня с жалостью, которую обычно берегла для покупателей, пытавшихся починить водопровод лошадиным клеем, но продолжать разговор не стала. У нас только что родилась дочь, и заботы о младенце вытесняли из головы другие вопросы куда настойчивее, чем мистер Фром.

Мы назвали дочь Эстер, в честь моей матери. Мистер Фром пришел на третий день после ее рождения. Подол его пальто был забрызган жидкой глиной, а на сапогах засохла грязь с Милл-роуд.

Он поклонился Кэтрин, раскрыл книгу и спросил:

— Как назвали?

— Эстер Мэй.

Мистер Фром записал имя, подождал, пока чернила впитаются, и защелкнул портфель. Уже у калитки он задержался и сказал, не оборачиваясь:

— Хорошо, что успел. Дорогу размыло, пришлось идти от самого поворота.

— Разве один день что-нибудь изменил бы? — спросила Кэтрин.

Он посмотрел на окно комнаты, где спала Эстер.

— Иногда день — это просто день. Иногда это все время, которое вам дали.

Тогда его слова показались стариковской склонностью придавать собственной работе излишнюю важность. Но, закрывая за ним калитку, я заметил, что рука мистера Фрома дрожит. Совсем немного, но дрожит.

***

Сын Марты Грирсон родился той же зимой, в январе, во время самой тяжелой метели за десять лет. Снег за ночь сравнял канавы с дорогой и подпер двери домов. Доктор Бейли добирался к Грирсонам на фермерских санях, потому что его автомобиль заглох у элеватора. Роды продолжались почти сутки, но ребенок появился здоровым, с темным пушком на голове. Назвали его Сэмюэлом, в честь отца Марты.

Мистер Фром не пришел ни на третий день, ни на пятый. Южный мост занесло, Милл-роуд закрыли, а возле департамента лопнула труба, и вода превратила дорогу в ледяную полосу. В городе говорили, что даже почтовый фургон развернулся на полпути.

На седьмой день Марта начала спрашивать соседей, не должна ли она сообщить о сыне еще куда-нибудь. Свидетельство о рождении доктор заполнил, в церковную книгу преподобный Уиллетс обещал внести ребенка после крещения, но Марте все равно казалось, что не сделано что-то главное. Кэтрин рассказывала мне об этом и, сама того не замечая, прижимала Эстер крепче.

На девятый день дорогу расчистили. Кэтрин сварила для Марты бульон и попросила меня отнести кастрюлю, пока снова не повалил снег. Я пришел к Грирсонам около полудня. Марта сидела у печи с ребенком на руках. Она выглядела измученной, но счастливой. Сэмюэл спал, спрятав лицо у нее на груди, и время от времени шевелил губами.

Пока я ставил кастрюлю на плиту, Марта дважды назвала сына просто малышом, хотя прежде произносила его имя при каждой возможности. Потом заметила вышитую букву «С» на одеяле и спросила, зачем она ее сделала. Сама же рассмеялась, поцеловала ребенка в макушку и сказала, что от недосыпа мать способна забыть даже собственные руки. Я рассмеялся вместе с ней, хотя мне следовало испугаться.

Внезапно мы услышали стук. На пороге стоял мистер Фром. Пальто обледенело по подолу, волосы прилипли ко лбу. Он, должно быть, прошел последнюю милю пешком.

— Простите, — сказал он вместо приветствия и тотчас раскрыл портфель.

Книга легла на стол. Серебряная ручка оказалась в его пальцах быстрее, чем Марта успела подняться.

— Как назвали?

Марта улыбнулась, посмотрела на сына и открыла рот.

— Сэм…

Она остановилась.

Улыбка исчезла не сразу. Сначала дрогнули ее губы, затем взгляд перешел с ребенка на мистера Фрома, с мистера Фрома — на меня. Марта снова попыталась произнести имя, но выдохнула только первую букву.

Ребенок проснулся и заплакал. Она вздрогнула, словно услышала плач из чужого дома, и отстранила его от себя.

— Марта, — сказал я. — Это Сэмюэл.

Она посмотрела на меня, не понимая.

— Ваш сын. Сэмюэл Грирсон.

Мистер Фром опустил перо на страницу. Я увидел, как появилась буква «С», затем следующая. Чернила собрались мелкими каплями, будто бумага была натерта воском. Он провел пером еще раз, сильнее. Капли соединились, скатились к сгибу и исчезли, не оставив следа.

— Я назвал его, — сказал я. — Вы слышали. Пишите.

— Я слышал.

— Тогда пишите!

Он попробовал снова. На этот раз перо даже не коснулось страницы: рука остановилась в нескольких волосках от бумаги, удерживаемая невидимым сопротивлением. Мистер Фром закрыл глаза.

— Знать имя недостаточно, — произнес он.

Марта поднялась. Ребенок продолжал плакать у нее на руках, и она держала его неловко, как сверток, который ей передали на минуту.