Читать онлайн Евгений Князев - Дело пятерых

Евгений Князев

Дело пятерых

Психологический детектив

Содержание

Глава 1. Ночные гости

Глава 2. Оплата: сто баксов

Глава 3. Снежно-белый пёс

Глава 4. Инспектор в кафе

Глава 5. Том дела № 4471

Глава 6. Пятна на тёмной одежде

Глава 7. Лязг последнего вагона

Глава 8. Абсолютно чёрный шкаф

Глава 9. Текст заключения

Глава 10. Ордер

Глава 11. Кабинет доктора Вейса

Глава 12. Цепкий запах гари

Глава 13. В архиве

Глава 14. Единогласный приговор

Глава 15. Тихий дом на берегу

Глава 16. Апелляция: тридцать дней

Глава 17. Вновь ночные гости

Глава 18. И пустой стул

Глава 19. На часах шесть утра

Глава 20. А в центре картины

Я лежал один.

Вокруг была лишь тьма, укутывавшая меня, как одеяло. Не та тьма, к которой привыкаешь за годы, когда знаешь каждый шорох своей комнаты и каждую полосу света на потолке. Эта была плотной и чужой. Она лежала на лице, и я чувствовал её кожей, прежде чем успевал о чём-то подумать.

Мне показалось странным, что не слышно ни машин, проезжающих по мокрому от дождя асфальту, ни самого дождя. Кстати, о дожде: прямо напротив моей квартиры, там, через дорогу висела светящаяся неоном вывеска ночного клуба «Дождь». Она мигала то зелёным, то красным, и даже сквозь плотные шторы эти блики ложились на мой потолок, сменяя друг друга. Из клуба постоянно доносились разные, если так можно было назвать, наборы звуков: тяжёлые удары, от которых дрожали стёкла, чей-то пьяный смех, крики, визг тормозов и женские стоны из подворотен, неподалеку от клуба. За долгие месяцы я научился засыпать под этот шум.

В эту ночь умолкло всё. Не было ни ударов, ни смеха, ни красно-зеленых бликов на потолке. Только тишина. Я пытался вглядеться в темноту, но все мои усилия были безуспешны. Я даже не мог понять, открыты у меня глаза или закрыты, и от этого мне становилось всё тревожнее.

Через мгновение раздался странный, неестественный звук. Звук был писклявый, режущий слух, как вилка по тарелке. Он родился где-то совсем близко, у самого изножья моей кровати, и растянулся в воздухе на целую вечность. Потом всё повторилось: тонкий, ледяной скрежет металла по фарфору, от которого по спине побежали мурашки и свело зубы. Я не знаю, кто и для чего ужинал в моей спальне в этот час, но мне вдруг стало ясно, что тарелкой на этом ужине был я.

Я попытался разглядеть, что это. На расстоянии вытянутой руки я видел что-то копошащееся в темноте: чёрное, извивающееся, то, что явно двигалось в мою сторону. Вокруг запахло сыростью, и холодный, затхлый воздух поплыл вдоль пола. Блеснули два ярких диска, а через мгновение их стало больше. Они вспыхивали один за другим, как окна в доме, где вечером возвращаются жильцы. Я пытался сосчитать их глаза и каждый раз сбивался: они то гасли, то вспыхивали вновь, и казалось, что существа переглядываются, решая, кто подойдёт первым. Сердце стучало так громко, что я боялся, как бы его не услышали. Я надеялся, что это были глаза. Если так, то ночных гостей было порядка пяти.

Я не мог пошевелиться. Одеяло стало тяжёлым и сковало мои движения и не давало ни единого шанса на побег. Я приказывал рукам подняться, ногам согнуться, но тело лежало так, будто его сняли с меня и аккуратно положили на кровать, а мне оставили только мысли. Скрежет приближался. Каждый новый звук раздавался чуть ближе предыдущего, как шаги человека, который не спешит, потому что знает, что ты никуда не денешься. Я слышал, как металл касается фарфора, как он замирает, и в этой паузе мне становилось ещё страшнее, чем в самом звуке: пауза означала, что кто-то прислушивается, и я начинал бояться собственного дыхания. Потом что-то вроде чёрной, дьявольской змеи толщиной в трость стало выползать кольцами и извиваться по краям моей кровати. Она не торопилась. Она ощупывала матрас, как слепой ощупывает стену, и там, где она проползала, простыня тяжелела и холодела. Меня охватил ужас. Я не верил, что это происходит со мной, и мне хотелось закричать, но губы не слушались.

Они стояли вокруг, полукругом, и были огромными. Большие чёрные пятна, величиной походившие на огромного гризли, стояли неподвижно. Они не шумели, не рычали, не шевелились, и в этой неподвижности было больше угрозы, чем в самом громком крике. Большие сияющие глаза пристально смотрели на меня. Я отчётливо слышал тяжесть их дыхания: медленного, влажного, пахнущего подвалом. Каждый выдох касался моего лица и оставлял на нём холодную испарину.

Так прошла, наверное, минута, а может быть, час. Время в такие минуты не идёт, а стоит. Я думал о том, как глупо умирать в собственной кровати, в белой комнате, которую я так любил, и о том, что никто не заметит моего исчезновения до самого вечера, пока в кафе не спохватятся, где официант. Когда мне всё же удалось пошевелить хоть одним пальцем ноги, существа, как по команде, сорвались с места и набросились на меня, как голодная собака кидается на кусок хорошего мяса.

В тот момент, когда я уже исчез, когда уже не чувствовал ни рук, ни ног, ни собственного голоса, из темноты пронзительно, словно луч солнца в дождливом небе, раздался звук моего будильника. Как хорошо, что это был всего лишь очередной кошмар.

Я сел на кровати, и меня трясло. Простыня промокла от пота и прилипла к спине, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах ещё несколько секунд стоял тонкий скрежет вилки по тарелке. Я зажмурился, потом открыл глаза и увидел обычную, нормальную белую комнату, залитую утренним светом. Клуб «Дождь» за окном дремал, вывеска была выключена, а на подоконнике сидел голубь и смотрел на меня спокойно и равнодушно.

Я долго не решался встать. Потом всё же спустил ноги на пол и с удивлением почувствовал под ступнями тёплое, залитое солнцем дерево. Всё было на своих местах. Я осторожно обошёл кровать и осмотрел её со всех сторон: простыня была смята, подушка валялась на полу, но по краям матраса не осталось ни следа, ни пятна, ни одной капли. Я заглянул под кровать и увидел только пыльные носки и старый блокнот для набросков. Мне стало смешно, и этот смех получился нервным, совсем не моим.

Я подошёл к чёрному шкафу и прислушался. Что я хотел услышать, я не знал сам. Дверцы были закрыты, замок цел, и всё же запах сырости стал сильнее, чем вчера, как будто за ночь шкаф вдохнул глубже обычного. Я положил ладонь на холодное дерево, и оно показалось мне тёплым, почти живым. Я отдёрнул руку и сказал вслух, чтобы услышать собственный голос: «Ерунда». Комната ничего не ответила, только папоротник в углу качнул листом от сквозняка.

Я обошёл квартиру ещё раз, теперь медленно, проверяя всё по порядку. Входная дверь была заперта на два оборота, цепочка висела на своём месте. Окна закрыты изнутри, на кухонном подоконнике стояла чашка с вчерашним остывшим чаем, и на её краю темнел тонкий ободок. В ванной капала вода: я затянул кран до упора, и капля всё равно набухла на краю и упала в раковину. Ничего не тронуто, ничего не пропало. Только тишина стояла чуть плотнее обычной, и я ловил себя на том, что прислушиваюсь к ней: не раздастся ли где-нибудь тихий скрежет.

Очередной, потому что за последние недели мне снилось нечто подобное не раз. Неделю назад в темноте меня встречали двое, потом трое, а теперь, по моим подсчётам, их стало пятеро. Они приходили всё ближе и вели себя всё смелее. Я никому об этом не рассказывал: кому рассказывать? Над такими вещами смеются, а потом советуют меньше пить кофе.

Я сказал себе, что сны приходят к тем, кто слишком много работает и слишком мало разговаривает с людьми, и что к вечеру я не вспомню ни одной подробности. Но тело помнило иначе: плечи ныли так, что я с трудом поднял руки над головой, а в горле пересохло, и пришлось выпить два стакана воды подряд.

После такого стоит хорошенько умыться и привести себя в порядок. Я долго стоял под холодной водой, пока кожа не покрылась мурашками уже по-настоящему, а не от страха. На завтрак я обычно пью только кофе: чёрный, крепкий, без сахара, чтобы не размякнуть к вечеру. Кофе я варил в старой медной турке, которую мне когда-то подарили, и пока он поднимался густой шапкой, я стоял у окна и смотрел, как просыпается улица: дворник сгребал в кучу мокрые листья, булочник в фартуке выставлял на тротуар вывеску, а из подворотни выходила рыжая кошка и сначала долго недоверчиво нюхала воздух, прежде чем сделать шаг. Эти маленькие утренние ритуалы возвращали мне чувство, что мир на месте. Времени до работы у меня было мало, поэтому всё, что оставалось после умывания и чашки кофе, я посвящал рисованию своей картины.

Эта картина жила со мной уже очень давно. Я не помню, когда её начал, и не могу объяснить, зачем она мне. На холсте, который стоял на мольберте у самой кровати, пока была только игра цветов: пятна, мазки, длинные потёки. Я не планировал, куда положить следующий мазок. Рука сама тянулась к нужному тюбику, и мне оставалось лишь не мешать.

Иногда мне казалось, что я рисую не картину, а письмо, адресованное человеку, которого ещё не встретил. Я не знал, когда оно дойдёт до адресата, но продолжал писать, потому что бросить его было страшнее, чем не закончить. В самой середине холста я оставил пустое место и не знал, чем его заполнить. Но я чувствовал, что когда-нибудь это придёт.

Я надел старую рубашку, всю в разноцветных пятнах, и встал перед мольбертом. Кисть всегда ложилась мне в руку одним и тем же движением, как рукопожатие старого друга. Я касался холста, и цвета, один за другим, вздыхали и просыпались: красный жался к левому краю, зелёный разливался справа, чёрный пропитывал всё, к чему прикасался. Сорок минут пролетали незаметно. Я никогда не смотрел на часы, потому что в этот час они были моими врагами.

Квартира у меня была просторная, светлая, выкрашенная в белый цвет. Я очень люблю белый цвет, цвет чистоты и непорочности. Мне всегда казалось, что в белой комнате ничего не может спрятаться: ни пыль, ни грех, ни дурные мысли. В квартире были большие окна, через которые проникало столько солнечного света, что по утрам и до самого вечера мне не приходилось включать лампы. Он ложился на светлый пол ровными квадратами, поднимался по стенам, играл на золочёных краях зеркала, и я нередко ловил себя на том, что просто стою посреди комнаты и греюсь в нём, как кот.

Я жил один. Друзей у меня почти не было: те, кого я мог бы назвать этим словом, растворились где-то по дороге, оставив после себя лишь лёгкую сладость воспоминаний. По вечерам, когда клуб напротив начинал дышать музыкой, я садился на подоконник, смотрел на людей, которые входили под красно-зелёную вывеску, и думал, что у каждого из них есть кто-то, кому можно позвонить среди ночи. У меня была только картина. Но, странное дело, я никогда не чувствовал себя одиноким в этой белой комнате, пока из угла не начинало тянуть сыростью.

Посредине комнаты стояла большая пышная кровать из светлого дерева. Я любил её за то, что на ней можно было утонуть. Рядом с кроватью стоял мольберт, а рядом с мольбертом поднос на колёсиках с кистями разного вида, с палитрой, растворителем и красками, которые имели для меня особое значение. Я не смог бы объяснить, чем они отличаются от тех, что продаются в любой лавке. Но каждый тюбик я выбирал так бережно, будто он мог обидеться, если я куплю не тот, и каждую кисть мыл после работы тщательно.