Читать онлайн Евгений Князев - Пепельный обет

Что держит человека на ногах, когда он делает то, чего нельзя простить? Вера, что так нужно? Привычка, которая сильнее веры? Или страх остановиться и посмотреть на собственные руки? Говорят, у каждого в груди есть огонь, и он греет или сжигает, смотря кто его носит. Но бывает и так, что огонь носят не в груди, а в руке, на конце факела, и тогда он греет других. А тот, кто держит, остаётся в холоде. Об этом не говорят на проповедях. Об этом вообще не говорят.

Снег в Вальдмарке давно перестал быть белым.

Он ложился на поля серой коркой, похожей на старую золу из печи, и хрустел под копытами так, будто под ним были не стебли прошлогодней травы, а чьи-то тонкие кости. Старики говорили, что до Пепельной чумы снег был чистым, как молоко, и дети ели его горстями, но стариков становилось всё меньше, а дети, родившиеся после чумы, не знали другого снега и не спрашивали. Они просто не брали его в рот.

Эйрик ехал в голове колонны, чуть позади брата Ансельма, и смотрел на дорогу так, как смотрят на работу, которую делали тысячу раз. Колея была неглубокой, разбитой телегами ещё осенью и схваченной первыми морозами. По обе стороны тянулись поля, разделённые низкими каменными оградами, а за полями чернел лес. Над лесом висело небо цвета мокрой холстины. Солнце где-то было, но его никто не видел уже третью неделю.

Конь под ним, вороной мерин по кличке Уголь, шёл ровно и угрюмо, пуская из ноздрей пар. Эйрик держал повод одной рукой. Вторая лежала на бедре, рядом с рукоятью меча, не потому что он ждал нападения, а потому что так было привычнее. Руки у него были большие, тяжёлые, с узловатыми пальцами, и кожа на них от запястий до костяшек была стянута старыми ожогами. Ожоги давно не болели. Они просто были, как были на нём шрамы, как был рост, из-за которого ему подбирали коней на голову выше обычных, как было клеймо на груди под кольчугой и толстой стёганой курткой.

Клеймо ныло на холоде. Оно всегда ныло, когда мороз пробирался под одежду, тупо и глубоко, словно под кожей тлел маленький уголёк, который кто-то забыл затоптать. Эйрик не обращал на это внимания. Пятнадцать лет назад, когда ему выжгли знак Обета, круг с языком пламени внутри, он кричал так, что потом три дня не мог говорить. Теперь он не помнил того крика. Он помнил только, что после него стало тише.

— Видишь дым? — спросил Кассиан, подъехав сбоку.

Эйрик посмотрел туда, куда указывал друг. Над холмом впереди поднимались тонкие серые нити, прямые в безветренном воздухе, как натянутые струны.

— Печи, — сказал Эйрик. — Топят.

— Знают, что мы едем.

— Все всегда знают.

Кассиан усмехнулся и поправил капюшон. Он был на два года моложе Эйрика, ниже его на голову и шире в лице, с рыжеватой щетиной и светлыми глазами, которые смотрели на мир так, будто мир пока ещё мог его удивить. Его тоже нашли ребёнком, только не на пепелище, а у ворот обители, в корзине из-под репы, и братья любили шутить, что Кассиана Пламя прислало с урожаем. Кассиан смеялся вместе со всеми. Он вообще легко смеялся, и это было одной из причин, почему Эйрик держался рядом с ним все эти годы: рядом с Кассианом не нужно было ничего говорить, он говорил за двоих.

— Брат Ансельм считает, что здесь гнездо, — сказал Кассиан чуть тише, кивнув на прямую спину монаха впереди. — Шесть за одну зиму в деревне на сорок дворов. Такого давно не было.

— Брат Ансельм всегда считает, что гнездо.

— А ты?

Эйрик пожал плечами. Кольчуга под курткой глухо звякнула.

— Я ничего не считаю. Мне говорят, куда идти.

Кассиан посмотрел на него внимательно, как смотрел иногда, когда хотел сказать что-то важное и не знал, как начать. Потом передумал, хлопнул Эйрика по плечу и придержал коня, отставая к повозке.

Повозка шла в середине колонны. Это была обычная крестьянская телега, на которую Орден поставил клетку из толстых дубовых брусьев, скреплённых железом. Клетку сколотили давно, ещё до того, как Эйрика взяли в клеймёные, и брусья почернели и залоснились от рук, которые за них держались. Сейчас клетка была пуста. Её везли за теми, кого сегодня предстояло забрать из погреба старосты, где дознаватели держали их третий день.

Позади повозки ехали четверо клеймёных из обители Святого Факела: братья Удо и Хальм, молчаливый северянин Ренн и совсем молодой Тиль, которому выжгли знак только прошлой весной и который до сих пор дотрагивался до груди, когда думал, что никто не видит. Замыкали колонну двое послушников в серых рясах. Они вели в поводу мулов, нагруженных бочонками со смолой и связками сухого хвороста. Хворост везли с собой всегда. Деревенские дрова бывали сырыми, а сырые дрова горят долго.

Эйрик знал это так же, как знал, сколько шагов делает Уголь от одного верстового камня до другого. Он знал, сколько смолы нужно на одного человека, чтобы огонь взялся сразу и дым был густым и чёрным. Он знал, с какой стороны ставить столб, чтобы ветер уносил дым от толпы, а не в неё. Он знал, что женщины кричат дольше мужчин, а старики почти не кричат, и что самое страшное не крик, а тот миг перед ним, когда человек ещё не верит, что это происходит с ним. Он знал всё это и никогда об этом не думал. Знать и думать были разными вещами. Знать было работой. Думать было лишним.

Дорога пошла вверх, на холм. Уголь налёг на подъём, и Эйрик чуть наклонился вперёд в седле. Когда они поднялись, внизу открылась деревня.

Грим лежал в неглубокой ложбине между двумя холмами, вдоль замёрзшего ручья. Сорок дворов, может, чуть больше, низкие дома под соломенными и дерновыми крышами, огороды, обнесённые плетнями, маленькая каменная часовня Пламени с почерневшим от сажи шпилем. Над крышами стояли те самые прямые струны дыма. За деревней, на пологом склоне, темнели остатки чего-то большого: обугленные столбы, торчащие из снега, как гнилые зубы, и провалившийся фундамент, поросший мёртвым бурьяном.

Эйрик смотрел на эти столбы дольше, чем следовало.

— Старый Грим, — сказал брат Ансельм, не оборачиваясь. Голос у него был сухой и ровный, как будто он читал вслух опись имущества. — Сгорел тридцать лет назад. Тогда Тлен прошёл здесь первой волной. Деревню отстроили ниже, у воды.

— Я знаю, — сказал Эйрик.

Ансельм всё-таки обернулся. Он был худ, бледен и стар той особой монастырской старостью, которая делает человека похожим на высохшую ветку: тронь, и сломается, но никто не трогает. Глаза у него были бесцветные, внимательные, с красными прожилками от бессонницы и чтения при свече.

— Да, — сказал он. — Ты знаешь. Магистр Морвен вынес тебя оттуда. Я помню.

Он отвернулся и тронул коня. Колонна начала спускаться.

Эйрик ехал и смотрел на обугленные столбы, пока они не скрылись за крышами. Он ждал, что почувствует что-нибудь. Не боль, не тоску, он не знал, какое чувство полагается человеку, который возвращается на место, где его нашли в пепле. Но хоть что-то. Он прислушался к себе, как прислушиваются к пустому дому: нет ли где шагов. Шагов не было. Было только клеймо, ноющее на холоде, и привычная тяжесть меча на бедре.

Ему рассказывали эту историю столько раз, что она стала гладкой, как речной камень. Зима, тридцать лет назад. Тлен пришёл в Грим ночью, и одержимые подожгли собственные дома. Отряд Ордена прибыл на рассвете, когда тушить было уже нечего. Отец Морвен, тогда ещё не магистр, а простой брат-дознаватель, шёл по пепелищу и услышал плач. Под обрушенной балкой, в пустом котле для белья, лежал младенец, завёрнутый в обгоревшее одеяло, живой, без единого ожога. Морвен поднял его и сказал: «Пламя оставило его себе». Так и стало принято говорить в обители: Эйрика оставило себе Пламя.

Он не помнил ничего из этого. Никто не помнит себя младенцем. Но иногда, очень редко, ему снилось женское лицо в огне, и он никак не мог разглядеть его, потому что огонь всё время вставал между ними. Он никому об этом не рассказывал. Сны были лишними, как и мысли.

Деревня встретила их тишиной.

Люди стояли у плетней и в дверях, закутанные в платки и овчины, и смотрели, как колонна въезжает на единственную улицу. Никто не вышел навстречу, никто не поклонился, никто не заговорил. Дети прятались за юбками матерей, и матери прижимали их к себе так крепко, словно колонна могла забрать и их. Собака на цепи у крайнего дома зашлась лаем, и хозяин, бородатый мужик в рваном тулупе, ударил её палкой, чтобы замолчала. Собака взвизгнула и забилась под крыльцо.

Эйрик ехал мимо этих лиц и видел их так, как видел всегда: серые, обветренные, худые, со впалыми щеками и глазами, в которых был страх. Страх был в каждом. У кого-то он прятался за угрюмостью, у кого-то за любопытством, у кого-то за ненавистью, но он был всегда, и Эйрик давно перестал его замечать, как перестают замечать запах в доме, где живут долго.

Только один взгляд задержал его.

У колодца в середине улицы стоял мальчик лет восьми, в слишком большой для него шапке, сползающей на глаза. Он не прятался. Он стоял, опустив руки, и смотрел прямо на Эйрика. Не на коня, не на меч, не на клетку, которую везли следом, а прямо ему в лицо. В этом взгляде не было страха. В нём был вопрос, простой и тяжёлый, как камень, который ребёнок держит в ладони и не знает, бросить его или нет.

Эйрик отвёл глаза первым. Он сам удивился этому.

На площади перед часовней их ждал староста. Звали его Йорген. Это был грузный мужчина лет пятидесяти, с широкими ладонями пахаря и красным лицом, которое от холода и страха пошло пятнами. Рядом с ним стояли двое дознавателей Ордена, приехавших в Грим ещё неделю назад: брат Лотар, кругленький и румяный, похожий скорее на трактирщика, чем на монаха, и брат Сибальд, высокий, с длинным лошадиным лицом и пальцами, вечно испачканными чернилами.

— Да хранит вас Пламя, братья, — сказал староста и поклонился так низко, что Эйрик увидел плешь у него на макушке.

— И тебя, сын мой, — ответил Ансельм, спешиваясь. Послушник подхватил повод его коня. — Где они?

— В погребе. Как велели. Кормили, поили. Никто их не трогал.

— Это хорошо, — сказал Ансельм. — Их нельзя трогать. Тлен переходит через руки.

Староста сглотнул и вытер ладони о тулуп, хотя ни к кому не прикасался.

Брат Лотар шагнул вперёд и протянул Ансельму свиток, перевязанный серой тесьмой.

— Шестеро, брат, — сказал он, и румяное лицо его стало серьёзным. — Все признаны. Все с признаками. Мельник Ганс с женой, вдова Брунхильд, пастух Улле, кузнецова дочь Лена и парень, Матис, сын бондаря. Свидетельства соседей, осмотр глаз, речи во сне. Всё записано.

Ансельм развязал тесьму и стал читать, щурясь. Ветер шевелил края свитка. Эйрик спешился, отдал повод Тилю и встал чуть позади, как стоял всегда. Он не смотрел на свиток. Он смотрел на площадь.

Столб уже стоял. Его вкопали посредине, перед часовней, крепкий ошкуренный ствол молодой сосны, вбитый глубоко в мёрзлую землю. Вокруг него крестьяне сложили дрова: аккуратно, поленницей, как складывают на зиму. Поленница была высокой, почти по грудь. Шесть цепей с ошейниками и кольцами для рук висели на крюках, вбитых в ствол на разной высоте. Цепи привезли дознаватели. Дрова принесли сами жители. Так было всегда: Орден не просил, жители приносили. Каждый двор по охапке. Кто не приносил, о том потом шептались соседи.