Пепельный обет - страница 2

Эйрик обошёл поленницу, трогая поленья сапогом. Сухие, берёзовые и сосновые, хорошо наколотые. Кто-то старался. Он поднял голову и посмотрел на небо, потом на дым из труб, чтобы понять, куда тянет воздух. Тянуло к востоку, к ручью. Толпа встанет с запада, у часовни. Хорошо.

— Удо, Хальм, — сказал он негромко, и двое клеймёных подошли. — Смолу на западную сторону, больше, чем обычно. Хворост внутрь, к самому столбу.

— Больше смолы? — переспросил Хальм, рыжий и рябой, с перебитым носом. — Брат Ансельм говорил экономить. До весны ещё три деревни.

— Больше, — повторил Эйрик.

Хальм посмотрел на него, потом на Удо, пожал плечами и пошёл к мулам.

Эйрик не стал объяснять. Он никогда не объяснял этого никому, даже Кассиану. Если смолы много, огонь берётся сразу и даёт густой чёрный дым. Дым поднимается быстрее пламени. Человек у столба вдыхает его раньше, чем огонь доходит до ног, и теряет сознание, а иногда и умирает, не успев почувствовать самого страшного. Это не было милосердием. Эйрик не считал себя милосердным. Это было просто правильно сделанной работой, а работу он привык делать правильно.

— Эйрик, — позвал Ансельм. — Подойди.

Он подошёл. Ансельм держал раскрытый свиток и смотрел на него поверх строк.

— Шестеро, — сказал монах. — Ты знаешь порядок. Сначала чтение приговора, потом молитва очищения, потом огонь. Сегодня огонь держишь ты.

— Я всегда держу огонь.

— Сегодня особенно, — сказал Ансельм и опустил глаза в свиток. — Здесь, в Гриме. Пламя оставило тебя себе на этом месте. Люди должны это видеть. Пусть знают, что из пепла рождается служение, а не грех.

Эйрик ничего не ответил. Ансельм и не ждал ответа. Он свернул свиток и отдал его Лотару.

— Ведите, — сказал он старосте.

Погреб старосты был вырыт под амбаром, и в него вела крутая лестница из почерневших досок. Когда Хальм откинул тяжёлую крышку, снизу пахнуло холодом, мокрой землёй и нечистотами. Внизу было темно. Кто-то тихо плакал, кто-то бормотал, и в этом бормотании не было слов, только звуки, похожие на речь, как бывает похоже на речь журчание воды подо льдом.

Эйрик спустился первым, с фонарём в руке.

Их держали в разных углах, привязанными верёвками к столбам, подпиравшим потолок. Мельник Ганс, огромный, рыхлый, с белыми от муки, въевшейся в кожу за всю жизнь, бровями, сидел, уронив голову на грудь, и раскачивался. Когда свет упал на него, он поднял лицо, и Эйрик увидел его глаза: мутно-серые, как вода в луже, без зрачков, без блеска. Мельник смотрел сквозь фонарь и шевелил губами. Его жена, маленькая, высохшая, сидела рядом и держала его за рукав. Её глаза были такими же.

Вдова Брунхильд, старуха с редкими седыми волосами, заплетёнными в тонкую косичку, лежала на соломе и, казалось, спала. Пастух Улле, немой от рождения, тощий парень с длинными руками, бился затылком о столб, медленно, ритмично, и на дереве за ним уже темнело пятно. Кузнецова дочь Лена, девушка лет шестнадцати, сидела, обхватив колени, и смотрела в пол. Когда Эйрик поднёс к ней фонарь, она вздрогнула и закрыла лицо руками. Между пальцами он увидел серое.

Тлен был настоящим. Эйрик видел его сотни раз и знал его наизусть, как знал свой меч: серость в глазах, сначала по краю радужки, потом всё глубже, пока не съедала зрачок; шёпот на языке, которого не знал ни один книжник Ордена; приступы ярости, когда одержимый бросался на тех, кого любил больше всего, и рвал их руками и зубами. Эйрик видел мать, задушившую собственного ребёнка, и мужа, который отгрыз жене пальцы, а потом сидел над ней и плакал серыми глазами. Он видел, как Тлен переходит по деревне от дома к дому, как пожар по сухой траве. Он знал, зачем нужен огонь. Огонь останавливал это. Это было не верой, а простым знанием, как знание о том, что гнилую ногу отрезают.