ДО СНЕГА - страница 2



Через двадцать миллионов лет Африка упрётся в Европу плечом, дно моря пойдёт складками, как скатерть под ладонью, и то, что легло в ил в этот вечер, поднимется к облакам, в темноту горы, которой ещё нет.

Глава 2. Палец

20 февраля 2026 года. Приморье, деревня Дубравное

│ 20 февраля. Дубравное, Приморье. Гималайская медведица у берлоги откусила охотнику большой палец. Ранен один.

Дубравное спит в распадке под шапкой печного дыма, когда охотник выходит за околицу и встаёт на лыжи. Двадцать четыре года, ружьё за спиной, нож на поясе, в рюкзаке приманка для ловушек и сухари. Впереди по брюхо в снегу прыгает лайка, рыжая, с белой грудью и хвостом колечком.

Последняя неделя сезона. До конца февраля соболь ещё идёт в ловушки, а с марта путик закрывается до осени. Тянется он по распадку километров на пятнадцать: тридцать ловушек, тридцать зарубок на стволах, тридцать раз нагнуться, проверить, заправить.

Мороз под двадцать. Небо над сопками светлеет, и в восемь из-за хребта вываливается солнце, огромное, красное, и бьёт в снег так, что режет глаза.

Тайга здесь богаче таймырской тундры и злее. Корейские кедры стоят в два обхвата. Монгольские дубы держат сухие листья до весны, и листья шуршат на ветру, как бумага. По стволам вьются лианы лимонника, голые, рыжие, похожие на старые корабельные канаты.

В кармане куртки оживает рация.

- Ну что, соболятник, - голос у дядьки сиплый, утренний. - Идёшь?

- Иду, дядь Паша. Третью прошёл, пусто.

- Тигра не видал?

- Пока бог миловал.

В четвёртой ловушке сидит соболь. Тёмный, почти чёрный, с рыжим пятном на горле, застывший за ночь в тугую дугу. Охотник стягивает перчатку, дышит на пальцы и большим пальцем отжимает пружину. Пружина тугая, с морозным скрипом. Соболь ложится в рюкзак, а ловушка снова встаёт на взвод: щелчок, кусок рябчика на крючке, еловая лапа сверху.

Лайка нюхает рюкзак и чихает.

На морозе пальцы деревенеют быстро. Охотник сжимает и разжимает кулак, хлопает ладонью о ладонь, и большой палец ноет, будто его прищемили дверью.

На пятом километре лайка замирает посреди лыжни, и шерсть на загривке поднимается у неё щёткой.

Поперёк путика идёт след. Круглый, как блюдце, четыре пальца без когтей, края ещё острые, свежие, утренние.

Тигр.

Охотник присаживается и кладёт в след ладонь в перчатке. Ладонь помещается в нём целиком, с запасом.

- Видал, - говорит он в рацию. - След. Свежий.

- Вот и не лезь к нему. Он сегодня главный.

- А я кто?

- А ты соболятник. Иди к соболям.

Охотник смеётся, свистит собаке и идёт дальше. Лайка долго оглядывается на след, потом срывается вперёд и пропадает за кедром.

Лай доносится из-под сопки, от ручья. Злой, захлёбывающийся, на одной ноте: так лайка лает на зверя, а на белку лает весело, с переливом.

Охотник сворачивает с лыжни и идёт на голос.

У ручья стоит липа. Старая, огромная, в три обхвата, с корой в трещинах, как ладонь старика. Внизу, у самых корней, в стволе чернеет лаз шириной в плечи. Лайка мечется перед ним, рычит и отпрыгивает.

Над лазом висит белая бахрома. Иней, мохнатый, длинный, как борода. Куржак. Такой иней нарастает там, где из-под снега выходит тёплое дыхание.

Бахрома шевелится.

Охотник жмёт тангенту.

- Дядь Паша. Лайка у старой липы держит, у ручья. Там дупло.

Рация молчит секунду.

- Куржак над дуплом есть?

- Есть.

- Отойди. Слышишь меня? Отойди от дерева и собаку уводи.

- Да гляну только.

- Отойди, я сказал!