Читать онлайн Маргарита Солнцева - Долгая трансляция

Научная фантастика

Долгая трансляция

Солнцева М.В.

Мурманск, полярная ночь, ноябрь. На льду озера в Кольском районе садится объект, и первое, что он говорит, — «Оставайтесь с нами». Никто не понимает, что это значит, кроме сурдопереводчицы Насти Ветровой: гость выучил русский язык по восьмидесяти годам нашего телевидения и говорит цитатами из эфира. Она переводит чужую речь всю жизнь и знает главное правило: смысл не в словах, а в том, что за ними. Роман о непереведённом — о том, что мы вещаем в пустоту, не зная, кто слушает.

SunnyBooks

Похороны были в четверг, в половине второго, потому что в час сорок привозили гроб из морга, а в два нужно было освободить помещение: после них шла другая семья, у которой, как сказала женщина из ритуального отдела, «ребёнок и обстоятельства».

Я стояла у стены, между батареей и вешалкой, и переводила.

Глухие не плачут громче слышащих. Они плачут иначе — с той тяжёлой бесшумностью, которая пугает больше, потому что не выходит наружу, а оседает в человеке и потом остаётся там на годы. Сын покойной, мужчина лет пятидесяти, в кожаной куртке, не плакал вообще. Он смотрел на меня и ждал, что я скажу. Всё, что говорил священник, шло через меня, а я стояла и думала о том, что не имею права упрощать, но обязана успеть за ним.

— «Земля еси и в землю отыдеши», — сказал отец Сильвестр, и я показала: земля, ты земля, в землю пойдёшь.

Кожаная куртка кивнула.

— «Радуйся, яко сподобился», — продолжал священник, и я перевела трудное слово через два простых: покойной хорошо, она больше не боится.

И тут сын наконец заплакал — коротко, одним вздохом, — и я поняла, что это было то, что он ждал услышать семьдесят лет: что мать больше не боится.

На улице было минус двенадцать и ветер. Я шла к остановке и повторяла про себя руками, без рук, как делаю всегда, когда мозг устал и хочет проверить: живой ли профессиональный аппарат. Минус двенадцать. Ветер. Настя, ты замёрзла. Ты голодная. Ты не звонила бабушке.

Бабушка живёт со мной с тех пор, как ей стало трудно одной. Ей восемьдесят четыре, она глухая с сорока одного года — так получилось, до голову не уберегли: упала на льду на набережной, два года кружилась голова, потом пропали звуки, сначала высокие, потом все. Она не считает это трагедией. Она говорит: «Мне повезло, я успела услышать радио».

Она действительно работала на радиоузле двадцать восемь лет и знает все дикторские голоса, какие были в области, по имени и отчеству. Хорошо, что ЭТО она уже не услышит, думаю я иногда, но потом вспоминаю, что она увидит — она всё видит, у неё зрение лучше моего.

В тот вечер у бабушки работал телевизор. Он всегда работает, поэтому я, вернувшись, не сразу поняла, что происходит: на экране была не музыка, не новости области, не сериал, а голубой лёд, снятый с беспилотника, и над льдом — свет.

Я скинула ботинки, сняла рукав уровня «пальто», как говорит бабушка, и села рядом.

На льду, километрах в трёх от берега, лежала штука. Собственно, «штука» — не моё сравнение: это слово произнёс в кадре мужчина в пуховике с надписью «пресса». Штука была с неровным краем, похожим на изложницу, длиной метров тридцать, и она не блестела, а как бы размывала пространство вокруг: беспилотник подошёл слишком близко, и картинка в этом месте пошла волной.

Сверху, прямо над льдом, стоял человек.

Не в шлеме, не в скафандре. В пиджаке.

Он был старше, чем мне сперва показалось, и одет так, как одевались дикторы, которых показывала в записи бабушка: тёмный пиджак, белая рубашка, галстук широкий, лицо спокойное, чуть усталое, виски седые. Он стоял над льдом, как стоят перед камерой, и говорил.

Голоса не было слышно, только подпись внизу экрана, и в подписи стояло:

«ОСТАВАЙТЕСЬ С НАМИ».

Я посмотрела на бабушку. Бабушка смотрела не на экран, а на меня.

— Ты видела, — сказала она. Не спросила.

— Видела.

— Он говорит не по-нашему, — сказала бабушка. — Он говорит нашим. Это разное.

Я тогда не поняла, что она имеет в виду, и, наверное, если бы поняла вечером двадцать седьмого ноября, всё пошло бы по-другому. Я не поняла. Я налила чаю, прогрела бабушке руки в своих и уложила её спать, а сама села на кухне и включила свой телефон, который уже начал показывать ту же картинку с разных сторон.

В мире эту штуку на льду обсуждали с десяти утра. К вечеру выяснилось: объект совершил посадку в 5.44 по местному времени, мягко, без взрыва, без огня, без сейсмических возмущений. В 7.20 из него вышел человек в пиджаке. За сорок минут до этого лёд в этой точке стал прозрачным — в три раза прозрачнее, чем был, — и ученые не знали, как это объяснить.

Люди в те сутки не спали. Я видела в окне, как в соседнем доме во всех подъездах горел свет, как будто это был май.

В час ночи мне позвонили.

— Наталья Сергеевна Ветрова? — голос был мужской, ровный, вежливый и совершенно казённый.

— Анастасия, — сказала я. — Ветрова Анастасия Сергеевна.

— Извините. Анастасия Сергеевна, вы работаете сурдопереводчиком?

— Работаю.

— Нам нужен человек, который умеет читать язык. Не переводчик с английского. Человек, который понимает, что означает слово, когда его говорят без голоса. Вы понимаете, о чём я?

Я стояла в тёмной кухне, слушала, как в комнате бабушка поворачивается на другой бок, и понимала, что не понимаю, о чём он.

— Скажите прямо, — попросила я.

— На объекте идёт разговор, — сказал он. — Мы не понимаем, с кем. Нам нужен человек, который умеет смотреть, а не только слушать.

— Кто вы?

— Полковник Ким, — сказал он. — В восемь утра за вами приедут. Возьмите тёплые вещи, на объекте будет холодно. И не говорите никому, куда едете, — он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы вежливое стало страшным, — но если вам от этого легче, скажите бабушке, что вы посмотрите на свет.

Он повесил трубку, а я ещё минуты две держала телефон в руке.

Потом я заварила себе чай, села и стала вспоминать, что говорила бабушка в тот вечер и вообще всегда, когда по телевизору показывали что-нибудь невозможное.

— Телевизор не врёт, — говорила она. — Телевизор работает. Врать могут только люди в нём.

Утром я вышла из подъезда в половине восьмого, и во дворе стояла машина — не чёрная, как я ждала, а серая, обычная, с наледью на капоте. Водитель, молодой парень в пуховике, не в форме, открыл мне заднюю дверь и сказал: «Здравствуйте. До самого озера два часа, если ветер не прижмёт, так что можно поспать».

Он был вежливый и очень усталый. Такие люди не врут: у них нет на это сил.

Я села и поняла, что никуда не поеду спать, потому что за окном шёл город, в котором я выросла, и я впервые смотрела на него как человек, который едет не на работу, а в неизвестность, — и это оказалось удивительно похожим.

«Настя, я не знаю, как это объяснить, поэтому пишу: он не врёт. У него просто нет слов, чтобы врать».

Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

Из тетради:

Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.

Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.

Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».

«Барсуков, он выучил наш язык по телевизору. Теперь он говорит, как объявление, и это страшнее любого крика».

Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

Сводка фраз, лист 453. Произнесено: 5. Найдено в архивах: 34. Новых: 13. Пример: «в целях улучшения качества обслуживания» — источник: эфир, три сорок, запись найдена.

Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».

В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише. В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции.

Кира разбирала запись у ворот КПП.

— Что нам делать? — Смотреть. Это всё, что он просит.

Сорок тысяч лет — это не древность, это одиночество.

В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Опись архива, коробка 96. Лент: 3. Из них расшифровано: 11. [Пропуск: 17]

Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

Донесение. Объект: плита, у окна с видом на озеро. Зафиксировано 55 импульсов; время три часа ночи. Импульсы идут ритмом «три коротких, один длинный, три коротких». Основание неизвестно.

Запись закончилась в полдень, и снег шёл ещё час.

«Настя, привези девочку. Я не могу это объяснить бумагами, а она может — руками».

Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном. У КПП стоял часовой и не двигался.

Барсуков сверял архивы в кают-компании.

— Почему девочка? — Потому что она не спорит с фактом, она его просто видит.

Молчание здесь было не пустым, а полным чужих голосов.

На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега. Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

Эфирная азбука, лист 204. Знак: «две секунды». Толкование: просьба, а не утверждение. Примечание: в его речи нет первого лица. Мы считаем это свойством языка.

Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником. Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало.

Мать переводила жест на смотровой вышке.

— Вы подписали? — Подписал. Но запись останется.

Кира видела то, чего не видели приборы, и это было не чудо, а внимание.

Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

«Ким, если комиссия спросит, кто показал сведения ребёнку, скажи: никто. Она просто смотрела».

Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

«Настя, тут очень тихо. Я впервые поняла, что тишина бывает адресована».

Запись закончилась в три часа ночи, и снег шёл ещё час.

На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор.

Настя протирала объектив на берегу.

— Сколько у нас времени? — Пока не приедет комиссия. Потом будет не наше время.

Ребёнок смотрел на лёд и не спрашивал разрешения — и был прав.

За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

Пометка на полях:

Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.

Не относится к делу: мать дважды переставила стаканы и оба раза не туда.

Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.

Записала: он ответил через полминуты после вопроса. Это его самое длинное молчание.

На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. У генератора стояли канистры и одна была пустая.

Гость показывал руками на смотровой вышке.

— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.

Она впервые поняла, что адресовать — значит отвечать за ответ.

На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

В архиве было холодно, и картон пах пылью. В тетради Насти страницы были расчерчены на три столбца: знак, слово, остальное.

Дежурный учил знак у сопки.

— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.

Настя боялась не гостя, а комиссии, которая объяснит всё простыми словами.

На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном. Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.