Читать онлайн Маргарита Солнцева - Опись крови

Хоррор

Опись крови

Солнцева М.В.

1608 год, Чахтице. Девушку из мельничьей семьи берут в замок графини Эржебет Батори — не в услужение, а в счётную комнату: писать описи. Она умеет считать, и очень скоро счёт перестаёт сходиться: простыней уходит вдвое больше, чем можно износить, девушек в замке становится меньше, а в описи они не значатся вовсе. Чтобы выжить в доме, где кровь считают лекарством, ей придётся стать тем, кем она боится быть: свидетелем, которого нельзя не заметить.

SunnyBooks

Меня зовут Дорка, и я умею считать. Это единственное, что во мне есть от грамотея, и единственное, что меня спасло. Всё остальное во мне от мельницы: спина, руки, привычка вставать до света и не спрашивать, почему.

Нас у отца было девять. Не потому, что он любил детей, а потому, что мать умирала медленно, десять лет, и за эти десять лет успела родить семерых, а двое были до неё. Отец мой был мельник в Немецком Подградье, на реке, которая зимой не вставала до самого Рождества, и мельница наша стояла так близко к воде, что по ночам казалось: кто-то ходит внизу, под полом, по колено в течении, и пересчитывает камни.

Он действительно пересчитывал. Я слышала это ещё до того, как научилась понимать слова: ровный, тяжёлый, повторяющийся стук, будто по дну реки шли огромные шаги и каждым шагом отмеряли что-то, чего нельзя вернуть.

— Это мельничное колесо, — говорил отец. — Вода ворочает, дерево стучит. Не выдумывай.

Я не выдумывала. Я просто запоминала. У меня с детства была дурная привычка: я запоминала число. Сколько раз ударило колесо до рассвета, сколько мешков приняли в среду, сколько свечей сгорело за пасху, сколько зубов осталось у матери к весне. Мне было восемь, когда я поняла, что если числа записывать, они начинают говорить. Тогда я ещё не знала, что говорят они всегда одно и то же: кого-то не хватает.

Анна была старше меня на два года. Она была красивее — так говорили все, и это было правдой; я видела её рядом с собой в оловянном блюде и понимала, что мне досталась её тень. У неё были тяжёлые светлые волосы, которые она заплетала в две косы и укладывала венцом, потому что венцом носили на праздник, а она носила всегда. И у неё были руки, которые всё делали красиво: она могла чистить рыбу так, что это было похоже на молитву.

В тот год, о котором я пишу, ей минуло двадцать, а мне восемнадцать, и отец задолжал.

Долг был не наш. Долг был за мельницу, за новое колесо, за то, что весной сорвало плотину и надо было класть камень. Отец взял деньги у человека, который давал их неохотно и говорил при этом: «Даю не тебе, а месту». Человек этот служил у графини, а графиня держала в Чахтице замок и землю, и на её земле стояла наша мельница, и вода, которая её ворочала, тоже была её водой, потому что вся вода в этой долине принадлежала тому, кто владел долиной.

Долг был сто двадцать гульденов. Отец платил проценты четыре года и не заплатил ни гроша тела.

В июне, в ту среду, когда сено уже свезли и в воздухе стояла та тяжёлая, сладкая духота, после которой всегда идёт гроза, к нам приехали двое верховых. Они не слезли с коней. Они стояли у ворот, и один из них, тот, что постарше, в сером кафтане, сказал через двор, не повышая голоса:

— Мельник. Госпожа берёт у тебя в услужение девушку. Одну. В счёт процентов.

Отец вышел босиком, в рубахе, и я видела, как у него ходят пальцы — он всегда так делал, когда считал про себя: сжимал и разжимал, будто перебирал монеты в кармане, которых там не было.

— У меня две дочери на возрасте, — сказал он. — Старшая и младшая.

— Старшую, — сказал человек в сером.

И это всё. Никто не спросил Анну. Никто не спросил меня. Отец провёл рукой по лицу и сказал:

— Когда?

— Завтра до полудня. Сундук не нужен, там дадут. — Человек в сером посмотрел на меня впервые, и я запомнила его глаза: не злые, нет. Усталые. Так смотрят на вещи, которые надо перевезти. — И вот что, мельник. Пусть девочка прощается, но не голосит. Госпожа не любит, когда голосят.

Они уехали, и пыль за ними встала и не садилась до вечера.

Я помню этот вечер подробно, потому что это был последний вечер, когда я была просто Доркой.

Мать умерла за три года до этого, но её вещи всё ещё лежали в сундуке, и Анна в тот вечер достала оттуда полотно — её полотно, не наше, — и стала шить мне рубаху. Она шила молча часа три, а я сидела напротив и считала стежки. Семьсот двенадцать стежков в правом боку, семьсот двенадцать в левом. У неё была ровная рука.

— Ты будешь писать мне, — сказала она вдруг. — Ты умеешь. Ты одна во всей округе умеешь, кроме священника.

— Что писать?

— Всё.

— Зачем?

Она откусила нитку.

— Потому что если я не напишу тебе, ты не узнаешь, что я жива. — Она сказала это спокойно, без всякого страха, и от этого стало страшнее. — А если я не напишу, ты придёшь.

— Приду.

— Не приходи, — сказала Анна. — Слышишь? Что бы ты ни услышала, не приходи. Мне там будет лучше, чем тебе. Ты некрасивая, тебя туда не возьмут в услужение, тебя возьмут в подвал.

Она была права, и я это знала, и она знала, что я знаю, и мы обе молчали об этом, пока не стемнело.

Ночью я не спала. Я лежала на печи, слушала реку и считала — не удары колеса, а всё подряд, потому что так мне было легче: сколько раз скрипнула дверь, сколько раз отошёл коростель, сколько раз отец перевернулся на сеновале. Он тоже не спал. Один раз он поднялся, подошёл к окну и долго стоял, и во дворе было так тихо, что слышно было, как в конюшне лошадь переступила с ноги на ногу.

Утром Анна умылась, заплела косу, надела тот самый венец и ту самую рубаху, которую шила мне, — а шила она, конечно, не мне, я это поняла только к обеду.

Она ушла в своих башмаках, а мне оставила свои вторые, стоптанные. Мне они были велики.

На полях описи:

Считать по датам, а не по памяти: память здесь продают вместе с вином.

Записала: Турзо пришла после полуночи, ушла в после полуночи. Больше ничего.

Марица сказала «я просто стирала утром». Записала и это.

Марица сказала «я просто стирала утром». Записала и это.

На столе лежала опись, где людей не значилось — только простыни и посуда. В кладовой стояли сундуки, которых не было в описи.

писарь пришивал воротник в нижней палате.

— Сколько их было? — Двадцать одно имя, которое я могу проверить.

Графиня была не злой, а испуганной, и это было хуже.

На мельнице мололи так, что дрожал пол. Строка осталась в описи, и её никто не вычеркнул.

«Турзо, бумага с печатью за одиннадцать месяцев стоит дешевле, чем молчание за один день».

Дорка закрыла книгу и задула свечу ровно в {T}.

Опись имущества, лист 26. Простыни полотняные — 118; скатерти — 118; посуда оловянная — 118 шт. Людей в опись не вносят. Приписка на полях: «проверить постирушную». Цена: 118 гульденов.

Потом она не смогла бы сказать, в какой день это было, — но в книге стояла дата.

На стене висела шпалера, из которой вырезали кусок. В коридоре было холодно так, что дыхание оставалось в воздухе.

Ката разбирала бумаги на лестнице.

— Здесь все так делают. — Вот поэтому я и записываю.

Дорка думала, что вина лучше, чем привычка, — привычка делает человека Марицей.

На кухне варили что-то, что пахло уксусом и травами. Дорка закрыла книгу и задула свечу ровно в {T}.

На стене висела шпалера, из которой вырезали кусок. На стене висела шпалера, из которой вырезали кусок.

Крайчи грел руки у свечи в прачечной.

— Что будет, когда всё кончится? — Кто-то должен будет переписать имущество.

Свеча короче — значит, ночь прошла не зря.

В костёле было теплее, чем в замке, и это говорило о многом. Утром это выглядело как обычная бумага, и это было самое страшное.

В нижней палате окно было забито досками в сорок один гвоздь. На кухне варили что-то, что пахло уксусом и травами.

Сечени молчал и запоминал в счётной.

— Что записываешь, Дорка? — Простыни, госпожа. Людей в опись не вносят.

Она не верила в чудеса и поэтому замечала всё остальное.

В счётной мёрзли чернила, и перо царапало бумагу. Она переписала лист в трёх списках и спрятала один под передник.

«графиня, пишу тебе не обвинение, а просьбу: проверь по книге прихода имена, что приложены».

Никто об этом не вспоминал до самой весны, а весной было поздно.

В прачечной вода в корыте была серой. В счётной мёрзли чернила, и перо царапало бумагу.

Ката переводила с латыни в кладовой.

— Сколько их было? — Двадцать одно имя, которое я могу проверить.

Правда здесь никого не интересовала; интересовала опись.

В бельевой пахло мылом и сыростью. Она переписала лист в трёх списках и спрятала один под передник.

Счёт за в полдень. Свечей сальных — 3; соли — 3 мер; вина — 3 бочонка. Отдельной строкой: за починку замка в северном крыле — 3 гульденов, мастер не назван.

Дорка закрыла книгу и задула свечу ровно в {T}.

Пометка:

Записала: графиня пришла в полночь, ушла в в полночь. Больше ничего.

Считать по датам, а не по памяти: память здесь продают вместе с вином.

Пометка: имя Юрай есть в книге прихода, обратной записи нет.

Записала: графиня пришла в полночь, ушла в в полночь. Больше ничего.

В тетради счётной:

Проверить: управитель называет одну цену, счётная книга — другую.

Сегодня в замке 0 человек прислуги; в августе было больше.

Сегодня в замке 118 человек прислуги; в августе было больше.

На лестнице лежал ковёр, стёртый посередине. В костёле было теплее, чем в замке, и это говорило о многом.

графиня писала письмо в кладовой.

— Ты видела? — Я видела воду в миске. Больше ничего сказать не могу.

Каждое имя в книге было человеком, а не строкой.

У ворот стоял человек с фонарём и не уходил. За окном шёл дождь, и в счётной пахло мокрой бумагой.

На гвозде висел передник, и от него шёл запах щёлока. На дворе лаяла собака и внезапно умолкала.

Крайчи писал письмо в коридоре замка.

— Сколько их было? — Двадцать одно имя, которое я могу проверить.

Она записывала только то, что можно проверить, и это было её формой упрямства.

На стене висела шпалера, из которой вырезали кусок. За окном шёл дождь, и в счётной пахло мокрой бумагой.

Запись в книге имён. Иллеш, пришла в шесть утра из в прачечной; записано: «дальнейшее неизвестно». Проверено по книге прихода: имя значится. Обратной записи нет.

Потом она не смогла бы сказать, в какой день это было, — но в книге стояла дата.

У ворот стоял человек с фонарём и не уходил. В малой зале на столе стояли кувшины и шесть кубков.

графиня переписывала опись в счётной.

— Ты видела? — Я видела воду в миске. Больше ничего сказать не могу.

Графиня была не злой, а испуганной, и это было хуже.

В кладовой стояли сундуки, которых не было в описи. За окном шёл дождь, и в счётной пахло мокрой бумагой.

На стене висела шпалера, из которой вырезали кусок. За стеной кто-то ходил, и половицы отвечали через одну.

Иллеш переписывал опись на рынке в Трнаве.

— Ты видела? — Я видела воду в миске. Больше ничего сказать не могу.

Отец Юрай говорил тихо, потому что громко здесь не получалось.

Свеча горела неровно, и тень от руки шла по стене. Никто об этом не вспоминал до самой весны, а весной было поздно.

Опись имущества, лист 222. Простыни полотняные — 1; скатерти — 1; посуда оловянная — 1 шт. Людей в опись не вносят. Приписка на полях: «проверить постирушную». Цена: 1 гульденов.

Строка осталась в описи, и её никто не вычеркнул.

«Дорка, бумага с печатью за одиннадцать месяцев стоит дешевле, чем молчание за один день».