Опись крови - страница 2



Никто об этом не вспоминал до самой весны, а весной было поздно.

В малой зале на столе стояли кувшины и шесть кубков. На дворе лаяла собака и внезапно умолкала.

Крайчи приносил дрова в малой зале.

— Что записываешь, Дорка? — Простыни, госпожа. Людей в опись не вносят.

Она боялась не смерти, а того, что забудет дату.

На кухне варили что-то, что пахло уксусом и травами. Никто об этом не вспоминал до самой весны, а весной было поздно.

В коридоре было холодно так, что дыхание оставалось в воздухе. В нижней палате окно было забито досками в сорок один гвоздь.

Турзо прятал лист под передник у камина.

— Ты не боишься? — Боюсь. Но у страха нет описи, а у меня есть.

Каждое имя в книге было человеком, а не строкой.

В нижней палате окно было забито досками в сорок один гвоздь. Дорка закрыла книгу и задула свечу ровно в {T}.

На стене висела шпалера, из которой вырезали кусок. На стене висела шпалера, из которой вырезали кусок.

Турзо приносил дрова в бельевой.

— Ты понимаешь, что тебя могут выгнать? — Понимаю. Но листы уже переписаны.

Она записывала только то, что можно проверить, и это было её формой упрямства.

За стеной кто-то ходил, и половицы отвечали через одну. Строка осталась в описи, и её никто не вычеркнул.

* * *

Скажу сразу, чтобы потом не возвращаться: я пишу это в 1614 году, в Крупнице, на постоялом дворе, где за стеной храпят возчики, и за окном идёт дождь, который тут идёт всегда. Мне двадцать четыре. У меня нет ни мужа, ни детей, ни мельницы, ни имени — я подписываюсь чужим, и мне за это платят, потому что человек, который умеет считать, всегда кому-нибудь нужен.

Пишу я для того, чтобы это осталось, а не потому, что кто-то будет читать. Читателей у такого письма не бывает: его либо сжигают, либо прячут, либо за него вешают. Я пишу на обороте старых описей, и поэтому через каждые двадцать строк моя кровь кончается, а начинается чужое: «простыни, 4, ветхие», «свечей сальных, 12», «олово, 6 блюд, одно битое».

Числа я узнаю даже сквозь свою руку. Они лежат подо мной, как камни под водой, и если долго смотреть, видно, что опись — это не про вещи. Опись — это всегда про людей. Вещь не пропадает. Вещь изнашивается, бьётся, ветшает, и её списывают. Пропадает только человек, и его в описи нет, потому что его там никогда не было.

Именно так я и попала в Чахтице. Меня взяли считать вещи, а я стала считать людей, и по счёту вышло, что вещей в замке больше, чем людей, которые их носят.

В том июне, когда Анна ушла, я не знала ничего этого. Я знала три вещи: что отец задолжал сто двадцать гульденов, что сестра ушла в замок и что рано или поздно я за ней приду.

Первое письмо пришло через шесть недель, в конце июля. Его привёз мальчишка-пастух, который сам не знал, что несёт; ему дали хлеба и велели отдать «девке на мельнице, той, что некрасивая». Я развернула бумагу и села на крыльцо.

Писала не Анна.

Это была не её рука — её рука была ровная, а эта прыгала, и чернила были разведены водой, как будто перо макали в чай. Это был не её язык: она говорила по-нашему и по-немецки, а писала по-нашему, а тут была латынь, плохая, школьная, с ошибками.

«Сестра. Она жива. Служит в верхних комнатах. Ходит в хорошем. Не спрашивай больше. Сожги.»

Внизу, вместо подписи, стояло число, и это было единственное, что не оставляло сомнений.

Одиннадцать.

Я не поняла тогда. Я подумала: одиннадцать — это день. Или час. Или сколько писем я должна ждать. Я спросила пастуха, кто ему дал бумагу, и он сказал: девушка в чёрном платке, у ворот, лицо белое.