Читать онлайн Мигель де Сервантес Сааведра - Дон Кихот. Часть I

Miguel de Cervantes Saavedra

EL INGENIOSO HIDALGO DON QUIJOTE DE LA MANCHA

Перевод стихотворений, вступление, примечания Виктора Николаевича Андреева.

Печатается без сокращений и обработок.

Художественное оформление Натальи Портяной.

Иллюстрации Гюстава Доре.

© Любимов Н. М., перевод на русский язык. Наследники, 2026

© Андреев В. Н., перевод стихотворений на русский язык, комментарии, вступление, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

В нашей стране творчеству Сервантеса посвящены многие сотни книг и литературоведческих статей. Но, конечно же, гораздо больше об авторе «Дон Кихота» написали – начиная с XVII столетия – его соотечественники. Для многих испанцев сервантесовский роман стал поистине второй Библией.

Пусть о Сервантесе и его героях расскажут сегодня испанские литераторы XX века.

Антонио Мачадо (1875–1939) – один из крупнейших поэтов Испании. Автор сборников «Одиночества» (1903), «Одиночества, галереи и другие стихотворения» (1907), «Поля Кастилии» (1912), «Новые песни» (1924), «Война» (1937). В начале 1936 года Мачадо выпустил прозаическую книгу «Хуан де Майрена. Изречения, шутки, замечания и воспоминания апокрифического профессора». В этой книге есть рассуждения и о «Дон Кихоте».

Наш Сервантес не убивал рыцарские романы, так как они были уже мертвы, а воскресил их, заполнив ими, словно миражами пустынь Ламанчи, клетки мозга безумца Дон Кихота. Из этих рыцарских романов, из этого, уже выродившегося, эпоса, Сервантес и создал современный роман. Из самого скромного намерения написать пародию возникло – какая ирония судьбы! – самое необычное произведение всех литератур мира[1].) И никто не может отнять у нас, у испанцев, этого величия, оно наше, истинно наше, не имеющее себе равных.

Необычен и чудесен мир, придуманный Сервантесом, мир с двоящимся временем и двоящимся пространством, с двоящимся рядом персонажей – реальных и иллюзорных, с двумя человеческими сознаниями, самодостаточными и тем не менее дополняющими друг друга, с двумя героями, что странствуют и ведут беседы. Против solus ipse[2], утверждения неизменной софистики человеческого разума, поднимают бунт не только Платон и Христос, но и сама сервантесовская книга, полная насмешек, вся ее духовная атмосфера, что и до сих пор является нашей. И становится понятным, почему не написан еще другой великий роман, появления которого все мы, однако, ждем.

Антонио Мачадо одним из первых в мире обратил внимание на диалогическую форму сервантесовского романа.

Диалог как жанр начинается бессмертными диалогами Платона, в которых запечатлены здравый смысл, рассуждения, доводы, каковые мы воспринимаем благодаря логическому мышлению, свойственному всем нам. В диалогах Христа – с учениками, с толпами народа, с женщинами – нет доводов рассудка, поскольку они уже найдены, но есть формулы, запечатлевшие духовное единство. Средние века не были благоприятными для развития диалога, но в эпоху Ренессанса, в Новое время, появляются два исполина, умевшие вести диалог: Шекспир в Англии и Сервантес в Испании.

Диалог у Шекспира, по сути своей драматический, обусловлен обычно сценическим действием; в нем, как и в диалогах Христа, нет доводов рассудка: безрассудства там предостаточно. С помощью логических рассуждений мы можем объяснить поступки героев, но сколь малую роль играет логика в нашей духовной жизни! Рассудочность иссушает, лишает действие блеска. Так думал Шекспир, ибо именно так думает Гамлет, именно так думает и Макбет, антипод Гамлета. Диалог как средство постижения истины (или, если вам будет угодно, как средство обретения объективного видения) либо как форма духовного общения у Шекспира отсутствует. Диалог у Шекспира – это диалог одиночек, диалог людей в конечном счете самодостаточных; они никоим образом не отыскивают общечеловеческого, разум их затерян на опасных тропах индивидуального сознания. Суть каждого лучше всего выражается не в диалоге, а в монологе. Герои великого Уильяма, по сути, ведут диалог сами с собой, поскольку они одиночки и сражаются сами с собой.

Если мы обратимся к Сервантесу, то есть к «Дон Кихоту», то увидим: диалог здесь совершенно иной. Почти несомненно: для Дон Кихота и Санчо – по крайней мере, так они воспринимают это сами, – нет дела более важного, чем вести беседы друг с другом. Для Дон Кихота нет ничего более достоверного, чем наивная, любопытствующая и ненасытная душа его оруженосца. И нет ничего более достоверного для Санчо, чем душа его господина. Но здесь не продираются сквозь чащобу человеческой психики в поисках разумных объяснений, не интересуются единой природой человеческого мышления. Надлежит правильно понять: разум их не бездействует, он словно холст, на котором – каждый своими нитками – вышивают рыцарь и его слуга. Не станем забывать: из двух собеседников один безумец, что вместе с тем ни в коей мере не мешает ему быть правым, не мешает убеждаться и – отдадим должное гению Сервантеса – убеждать в своем целостном понимании мира и жизни, а второй – жертва как своего здравомыслия, так и неверия в доводы разума. У Сервантеса нам явлен диалог двух монад[3], самодостаточных и тем не менее ищущих дополнения, в определенном смысле созидательных, столь же убежденных в своей незыблемости, сколь и склонных к изменениям. Диалог между Дон Кихотом и Санчо – этими возлюбившими друг друга, без какого-либо намека на гомосексуализм, мужчинами – достигает столь больших глубин человеческой души, что их можно представить себе только в свете новейшей метафизики.

Словно предчувствуя, что вскоре на долю его родины выпадут суровые испытания, Мачадо пишет:

– Что ты на это скажешь, Санчо? – спросил Дон Кихот. – Какое чародейство устоит против истинной отваги? Чародеи вольны обрекать меня на неудачи, но сломить мое упорство и мужество они не вольны[4].

Так – по завершении достославного приключения со львами – говорит Рыцарь Печального Образа в самой необычной главе «Дон Кихота». Нет сомнения: Дон Кихот, наш Дон Кихот, – полная противоположность прагматику, человеку, который из счастливо закончившегося приключения делает мерку для добродетели и истины. Конечно, народ, в котором есть нечто от Дон Кихота, не всегда является народом, как говорится, благоденствующим. Но я никогда не соглашусь с тем мнением, что он является низшим народом. Также не следует полагать, что он народ бесполезный, народ, существование которого мало что дает человеческой культуре в целом, что он не сможет исполнить той миссии, которая предназначена ему, что в оркестре всемирной истории он лишен своего, столь важного для него, инструмента. Ибо настанет день, когда нужно будет бросить вызов львам – без какого-либо оружия, пригодного для сражения с ними. И тогда будет нужен безумец, что не побоится войти в клетку со львами. Безумец, служащий нам примером.

Когда в Испании началась гражданская война (1936–1939), Антонио Мачадо создал стихотворение, в котором вновь вспоминает о «безумце, служащем нам примером».

Самый известный во всем мире испанский поэт – Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) – не написал об авторе «Дон Кихота» ни стихов, ни статей. Но он неоднократно говорил о своем великом соотечественнике в газетных интервью. Вот несколько примеров.

«Как грандиозен дуэнде Сервантеса!»

Здесь нужно вспомнить: «дуэнде» было для Лорки одним из важнейших слов. Для него оно значило: «творящий дух, искра божья».

Когда Лорка возглавил студенческий передвижной театр «Ла Баррака», то поставил несколько пьес Сервантеса. И с почти детским удивлением и радостью восклицал:

«Насколько современны мудрость, изящество и динамичность интермедий Сервантеса!»

И наконец – как поэт о поэте:

«Я погружен в стихи Сервантеса…»

Лорка был расстрелян франкистами.

Его друг, поэт Луис Сернуда (1902–1963), пережил испанскую войну. После поражения республиканцев он покинул родину, уехал в Мексику. Незадолго до смерти Сернуда написал стихотворение, в котором обращался из-за океана к своему знакомому, живущему в Испании, где у власти еще был Франсиско Франко:

Так или иначе испанские поэты, люди не от мира сего, как и сам Дон Кихот, ощущали себя потомками сервантесовского героя. Хосе Морено Вилья (1887–1955) написал большое стихотворение, которое назвал «Внук Дон Кихота». Приведем концовку этого произведения: «внук» говорит «своему деду»:

Но больше всего стихов о героях сервантесовского романа написал Мигель де Унамуно (1864–1936), поэт, прозаик, эссеист, философ. Тот, о ком Антонио Мачадо сказал: «Великий ибериец, благодаря которому современная Испания возвышена в мире».

В домашней библиотеке семьи Унамуно было старинное издание «Дон Кихота» с иллюстрациями. И Мигель в еще совсем нежном возрасте любил рассматривать эти иллюстрации, а заодно, разумеется, прочитывал текст. Повзрослев, Мигель де Унамуно стал страстным сервантистом. Стихи и статьи о героях Сервантеса он писал всю свою сознательную жизнь. В 1905 году, когда отмечали трехсотлетие выхода в свет первого тома «Дон Кихота», Унамуно издал одну из самых оригинальных сервантесоведческих книг «Житие Дон Кихота и Санчо» (на русском языке она – в переводе А. Косс и С. Николаевой – опубликована в 2002 году). Для Унамуно реальность романа стала самой доподлинной реальностью. «Сервантес открывает нам то, что мы могли бы обозначить как объективность существования, – а «существовать» – это «быть сущим», то есть «пребывать в реальности» Дон Кихота и Санчо».

Но вернемся к стихам Мигеля де Унамуно. Приведем одно из них – о детском восприятии «Дон Кихота» (создано в 1928 году):