Читать онлайн Лилианна Роуз - Дракон, ваш ход

Мой деревянный путник снял шляпу, поклонился сопернику и шагнул в воду.

— Не туда, — сказала я.

Фигурка обернулась. На ее лице, вырезанном из липы, ничего не изменилось, но мне показалось, что она осуждает хозяйку. Потом вода сомкнулась над короткими сапогами, и путник застыл на синей клетке.

— Он не утонул, — сообщил мужчина напротив. — Он ждет, когда вы заметите, что мост повернут другим концом.

— Я заметила.

— Теперь — да.

Я подняла глаза.

Мужчина смотрел на доску с таким спокойным интересом, словно маленькая деревянная катастрофа происходила каждую пятницу и входила в стоимость клубного взноса. Его темно-зеленый плащ лежал на соседнем стуле. Один рукав свесился на пол, но хозяин этого не замечал.

— У вас плащ собирает пыль, — сказала я.

Он посмотрел вниз, поднял рукав и аккуратно уложил его на спинку.

— Благодарю. Теперь мы оба заметили важное.

Я не удержалась от улыбки.

В клубе было шумно. У окна Леопольд Краус спорил о том, можно ли считать опозданием приход ровно после того, как Ида перевернула песочные часы. В дальнем углу двое молодых людей пытались заставить иллюзорную лодку пристать к берегу, хотя лодка не участвовала в игре и служила исключительно для красоты. Под потолком шелестели бумажные листья: настоящие осенние листья Ида запрещала приносить после того, как ими забили печную решетку.

Я не была здесь почти четыре года.

Сначала я пропустила один зачет, потом решила вернуться к следующему. Вечера находились для всего остального, а клуб я всякий раз откладывала. Следующий прошел, пока я переводила особенно длинный дневник человека, трижды описавшего одну и ту же гору с разных сторон. Потом оказалось, что проще играть дома с Фридой и говорить, будто клубные состязания мне больше не интересны.

Фрида в это не верила. Сегодня она проводила меня до дверей и ушла прежде, чем я успела придумать уважительную причину вернуться вместе с ней.

— Продолжим? — спросил мужчина.

— Если вы не возражаете против мокрого противника.

— Я противник. Мокрый у вас путник.

Он коснулся бокового края доски. Вода исчезла, оставив обычную синюю краску. Мой человечек стоял на ней, совершенно сухой.

Я знала, что фигурки не живые. Знала с девяти лет, когда попыталась тайком накормить одну хлебной крошкой. Но новые доски делали слишком убедительными. На старой, оставшейся у меня от отца, путники не снимали шляп и не выражали своего отношения к хозяйским ошибкам.

— Давно не играли на клубной? — спросил мужчина.

— Давно не играла здесь. Дома мосты хотя бы не притворяются настоящими.

— Привыкнете. Хотите без воды?

Я посмотрела на открытую доску, на четыре поворотных мостика, на своего второго путника, который все еще находился у ближнего берега.

— Нет. Оставьте. Иначе я начну обвинять в проигрыше недостаточную красоту реки.

Он вернул иллюзию.

Мы сели за этот стол случайно. Я пришла слишком рано для записи, решила проверить, помню ли новые мостовые петли, и попросила первого свободного человека сыграть короткую партию. Мужчина согласился, не назвавшись. Теперь это казалось странным: я уже знала, что он не спешит с движением руки и не притворяется, будто не заметил чужого промаха, а имени все еще не спросила.

— Эльза Крамер.

— Рихард Беккер.

— Вы всегда так спокойно встречаете чужие ошибки?

— Только пока не сделал собственную.

Перед моим промахом он повернул свободный мост возле дальнего островка. Один его путник уже дошел до моего берега. Второй ждал у развилки. Мне оставалось провести двоих в обратную сторону, и я слишком долго думала о красивом обходе справа, не замечая короткой дороги, которую открывала ему сама.

В этом и заключалась неприятная прелесть «Четырех мостов»: мосты принадлежали не тебе. Ты мог повернуть свободный, мог перевести своего путника на соединенную площадку, но не мог приказать сопернику не пользоваться твоим удачным решением.

Я вернула деревянного утопленника на исходное место. Неудачный шаг не считался ходом, доска его просто не принимала. Теперь следовало выбрать настоящий.

— Вы долго думаете, — заметил Рихард.

— У вас есть неотложные дела?

— Нет. Я боялся, что вы решаете, как вежливо закончить знакомство.

— Для этого я обычно встаю.

— Полезный прием. Возьму на заметку.

Я передвинула второго путника к середине. Рихард наклонился чуть ближе. У него были серые глаза; когда он сосредоточивался, между бровями появлялась небольшая складка.

Он увидел то, что придумала я.

Это было приятно.

Мой первый путник только что демонстративно шагнул мимо моста, зато теперь мужчина напротив медлил. Он переводил взгляд с одной площадки на другую, и я с удовольствием ждала, какой путь он выберет.

— А вот это нехорошо, — сказал он.

— Для кого?

— Для меня. Для вас, вероятно, удачное начало вечера.

Я откинулась на спинку стула.

Он выбрал другой путь. Через несколько ходов мы оказались в тесном соседстве у среднего островка: ни один не мог повернуть занятый мост, а уступать площадку не хотелось. Пришлось пожертвовать красивым замыслом и отвести путника назад.

Рихард довел второго до берега первым.

Деревянные фигурки поклонились друг другу. Моя сняла шляпу особенно низко, будто напоминала о своем водном приключении.

— Реванш? — спросил он.

— Я сначала запишусь.

— На следующую пятницу?

— В осенний зачет.

Он поднял на меня глаза. Я уже приготовилась услышать ободряющее «почему бы нет». Такое удобное выражение: вроде и поддержки не пожалел, и собственного мнения не сообщил.

— Тогда увидимся в воскресенье, — сказал Рихард. — Я тоже участвую.

Ида Фальк появилась у стола с толстой тетрадью. Ее седоватая коса была скручена так туго, что ни один волос не смел отстать от остальных.

— Эльза, ты пришла. Фрида уверяла, что придешь, но она всегда говорит уверенно.

— У нее это лучше получается, чем у меня.

— Зато ты лучше играешь. Фамилию помню. Взнос принесла?

Я достала кошелек.

Ида отсчитала монеты и показала расписание. Четыре отборочных воскресенья, одно свободное между третьим и последним туром — на городской выходной, когда зал занимало соседское общество. Потом финальные встречи четырех лучших.

Я переписала даты на оборот записки от издателя. Еще утром там было распоряжение уточнить название северного пролива. Теперь между проливом и чужой неразборчивой подписью помещались мои ближайшие недели.

— Если что-то изменится, предупреди заранее, — сказала Ида. — Не заставляй людей ждать у пустого стола.

— Не изменится.

Я услышала собственную поспешность и добавила:

— Если изменится, предупрежу.

Рихард поднялся, накинул плащ. Я заметила у него на руке тонкую царапину, испачканную чем-то зеленым, и подумала, что он, вероятно, работает с краской. Пальцы были сильными, с короткими ногтями, совсем не похожими на руки человека, занятого одними настольными победами.

— До воскресенья, Эльза.

— До воскресенья.

Он отошел, а я осталась возле стола.

Ида проследила за моим взглядом.

— Хороший игрок, — сказала она.

— Я заметила.

— И еще любит ставить стул на проходе. Если будешь с ним играть, сначала переставь стул.

Она ушла, не оставив мне возможности приписать ее словам более тонкий смысл.

Я собрала своих путников в коробку. Один никак не помещался под крышкой: шляпа зацепилась за край. Пришлось повернуть его боком.

Четыре года я рассказывала себе, что уже переросла желание сидеть над маленькой рекой и сердиться на деревянного человечка. Оказалось, не переросла.

И, закрывая коробку, я поймала себя на том, что жду воскресенья не только из-за игры.

Наутро в чужом путевом дневнике обнаружилась фраза: «Местные жители встречали нас с исключительной горячностью».

Дальше следовало подробное описание того, как местные жители гнали путешественников от своих садов длинными палками.

Я перечитала страницу, отложила перо и засмеялась.

Именно за такие места я любила свою работу. Автор мог лгать, хвастаться, путать названия, но рано или поздно все равно проговаривался. Приходилось только решить, как передать это так, чтобы читатель увидел человека, а не красивую груду слов.

Фрида пришла в половине одиннадцатого, когда я уже успела поссорить автора с двумя хозяевами садов и одной сердитой козой.

— Ты улыбаешься, — сказала она вместо приветствия. — Значит, либо сходила, либо решила, что не пойдешь и больше не надо мучиться.

— Сходила.

Она поставила на стол сверток с еще теплой булкой.

— И?

— Проиграла.

— Сразу?

— Не с порога. Мне сначала позволили сесть.

Фрида сняла платок и оглядела комнату, словно искала следы особенного вечера. Нашла только расписание, которое я закрепила на стене рядом с рабочими сроками.

— Записалась.

— Да.

— Ну, слава всем мостам. Я больше не буду слушать, как тебе это неинтересно.

— Ты и раньше не слушала.

— Редкий случай, когда моя невнимательность пошла на пользу.

Мы разрезали булку. Фрида рассказывала о рисунке для ткани, в котором заказчик требовал сделать цветы естественными, но непохожими ни на один существующий цветок. Я предложила нарисовать картофельные листья и назвать их редким южным растением. Она серьезно задумалась.

Потом посмотрела на меня поверх чашки.

— Кто тебя обыграл?

— Рихард Беккер.

— Знаю. Он делал раму для витража у моей тетки.

— Мастер?

— Хороший. Тетка три дня уверяла, что стекло нельзя ставить желтым к западу, потому что вечером гости будут похожи на запеченные груши. Он поменял расположение. Потом она решила, что груши были бы даже милыми.

Я представила Рихарда у окна сердитой тетки и почему-то услышала, как он говорит: «Теперь мы оба заметили важное».

— Он дракон, — добавила Фрида, отламывая край булки.

Я посмотрела на нее.

— Правда?

— Нет, я каждую субботу выдумываю кому-нибудь второй облик. Конечно, правда.

В Линдфельде драконы не были редкостью. Двое жили на нашей улице, один преподавал счет в соседней школе и каждый год жаловался, что детям гораздо интереснее его хвост, чем сложение. И все же я попыталась вспомнить, чем Рихард мог выдать себя вчера.

Вчера я заметила мокрый край плаща, царапину на руке и серые глаза. Ни одного надежного признака дракона среди них не было.

— Он тебе не сказал? — спросила Фрида.

— Мы играли.

— Понятно. У вас были дела важнее.

Я хотела возразить, но она уже смеялась.

Мы дружили со времен, когда мне казалось, что к сорока пяти годам жизнь обязательно станет понятной. Выяснилось, что понятными становятся только некоторые неприятности. Например, я уже не отвечала издателю немедленно, если он приносил страницы вечером и называл утро «вполне удобным сроком». Зато могла полчаса раздумывать, слишком ли торопливо улыбнулась малознакомому мужчине.

После ухода Фриды я закончила две страницы и отправилась на рынок. Нужно было купить хлеб, яблоки и тонкую бечевку для папок. Обычная суббота, в которой не предполагалось ничего замечательного.

Рихард стоял у торговца грушами и смотрел на два плода с таким серьезным видом, словно один из них открывал ему дорогу к противоположному берегу.

Я узнала его раньше, чем он повернулся.

— У груш нет скрытых ходов, — сказала я.

— Это вы так думаете. Вчера купил четыре, а дома выяснилось, что съесть можно только одну.

— И теперь решили спросить каждую лично?

Он улыбнулся и положил обе на прилавок.

— Доброе утро. Вы на рынок или через рынок?

— Пока на рынок. Но после вашего рассказа начинаю сомневаться.

Торговец молча разрезал одну грушу и протянул нам по ломтику на чистом листе. Я попробовала. Груша была твердой и сладкой.