Европа 45 - страница 6
– Пан майор забывает, что мы находимся в зоне «линии Зигфрида».
Они стояли на краю большой лесной поляны, повитой сизыми волнами сумерек. На другой стороне ее прижался к молчаливой стене деревьев хорошенький, как игрушка, домик с мезонином. От него тянуло дымом и слышалось рычанье собак. Людей еще не было видно. Казик схватил пана Дулькевича за руку и потащил назад в кусты.
– Послушайте, пан Казик, – сказал тот с мольбой в голосе, – ведь только на часок, на один! Дом заброшен в такие дебри, вокруг ни живой души. Клянусь, в доме какой-нибудь одинокий лесник, и от него нам не будет никакой беды. К тому же мы вооружены. Нас двое, а он один.
– Откуда вы знаете, что там живет лесник и что он один?
– О-о, уж я-то знаю, верьте моему опыту.
Собаки вдруг умолкли. Дулькевич выглянул из-за куста.
– Посмотрите, пан Казик, – прошептал он.
Дверь на крыльцо была открыта. Проход освещался лампой, которая висела, наверно, в коридоре, и в этом проходе, на пороге, вырисовывалась высокая мужская фигура. Мужчина был в темном свитере, из-под которого белел воротничок сорочки, и в трусах, тех грубых кожаных трусах, по которым всегда можно узнать немецкого лесничего. Он был без шляпы, – видно, просто вышел посмотреть, отчего беспокоятся собаки, чтоб сейчас же вернуться в комнату, где поспевал вкусный ужин. В зубах немца торчала трубка. Он посасывал ее, и красные отсветы блуждали по его лицу.
– У него борода и усы, – шепнул Казик Дулькевичу.
– Не я вам говорил, что это лесник?
– Кто там? – спокойно спросил по-немецки лесник, наверно заметив какое-то движение в кустах.
Теперь уже не стоило прятаться. Пан Дулькевич и Казик, держа на всякий случай руки в карманах, вышли из своего укрытия. Лесник, не изменив позы, по-прежнему стоял на крыльце и сосал трубку. Собаки снова недовольно зарычали, но, наверное, зная характер хозяина, не показывались на глаза и не бросались на незнакомых.
– Мы устали, – выбрал фразу полегче Казик. Он знал: стоит ему произнести десяток немецких слов подряд – и даже малое дитя узнает в нем иностранца.
– Заходите, – пригласил хозяин.
Крутая деревянная лестница, – наверное, в мансарду. Открытая дверь, а за нею поблескивающая посуда маленькой кухоньки. Затоптанный, но чистенький коврик под ногами. Коричневая портьера, закрывающая вход в гостиную. Это было то самое человеческое жилище, о каком Казик и Дулькевич давно забыли и могли разве только мечтать.
Много месяцев тому назад судьба свела их – бывшего подхорунжего Войска польского Казимежа Марчиньского и майора Генриха Дулькевича – в страшной берлинской тюрьме Моабит. Марчиньский, или Казик, как его все называли, попал в руки фашистов из «подземелья» – польского подполья, в котором он боролся с тридцать девятого года. Любовь к родине и ненависть к врагам привели бывшего студента Краковского университета подхорунжего Марчиньского в лагерь людей, которые не бросили Польшу на произвол фашистов, не удрали ни во Францию, ни в Англию, а боролись с врагом лицом к лицу. Такими людьми были коммунисты. И Казик стал коммунистом.
Иначе сложилась судьба пана Дулькевича. Поспешно сняв свой майорский мундир, он перешел словацкую границу, добрался до Будапешта, оттуда рванул на Белград, потом метнулся в Италию и после месяца скитаний и невероятнейших передряг оказался во Франции. А Францию пан Дулькевич считал второй родиной каждого поляка. Однако «вторая родина» тоже не защищала своих приблудных детей, и после страшной пэтэновской капитуляции пану Дулькевичу и тысячам его единомышленников пришлось перебираться в Англию, которая стала «третьей родиной» этих поляков.
Похожие книги
Перед вами – самая полная версия романа, послужившего основой для легендарного сериала «Великолепный век». История о том, как обычная славянская девушка Роксолана покорила сердце султана Сулеймана, и по сей день продолжает будоражить сердца людей. Рабыня с невольничьего рынка в Стамбуле сумела очаровать и влюбить в себя могущественного правителя Османской империи. Роксолану обвиняли в колдовстве, подлости и коварстве, но любящее сердце не способно слышать злые наветы. Сулейман сделал Роксолану своей официальной женой, великой Хюррем, а эта мудрая женщина сумела превратить возлюбленного в поистине легендарного султана, чьи годы правления по праву были названы «Великолепным веком» Османской империи.
На пороге совершеннолетия душа молодого человека бурлит, мечется, ищет – себя, дорогу, смысл жизни. Это сложный, подчас мучительный процесс. Даже мозги, как говорится, закипают от переживаний. Семнадцатилетний Ёся, парнишка из глухого казахстанского поселка, где жизнь течет неспешно и почти беззвучно, решается на шаг в неизвестность – уезжает жить в большой город. А там все другое: улицы, лица, ритмы. Символично, что именно на знаменитом тульском самоварном заводе начинается его период «самоварения» – внутреннего кипения, формирования, обретения себя. И как символ всего, что с ним происходит – однажды он сам собирает настоящий самовар.
Проза Константина Воробьева, поражающая остротой и дерзкой смелостью письма, предельно обнаженным драматизмом, от которого буквально холодеет сердце, каким-то особенным крутым замесом сюжета, человеческих судеб и характеров, передает не только боль и страдания безвинных жертв войны, но и показывает неистребимое чувство достоинства советского человека, воина Советской армии, которое врагу ничем не удавалось сломить; а его писательское кредо можно сформулировать такой фразой: ни при каких обстоятельствах не идти на компромисс с совестью, писать только обнаженную правду, какими бы последствиями это ни грозило личной судьбе.
Настоящая книга содержит рассказ о жизни автора на Чукотском полуострове, у которого, по его словам, возникло «желание узнать, что представляет собой часть человечества, населяющая Тихий океан… Те, кто кормится океаном и по милости океана…» К началу нового века не было ни одного закоулка на земном шаре, куда не проникли попы, солдаты и вояжеры торгового капитала. В двадцатом веке цивилизация окончательно впиталась в жизнь дикарей. Исчезли старинные промыслы, истощились охоты, заброшены старые орудия сражений и военные уловки борьбы за жизнь. Прежний первобытный коммунизм сменился правилом – каждый за себя.
❤️София верила в счастливый брак, пока не обнаружила в телефоне мужа переписку с любовницей. С этого момента жизнь Сони летит под откос. Попытка узнать правду об измене оборачивается шокирующим открытием: её “идеальный” муж не просто лжец, но и преступник. Теперь она не просто обманутая жена, а пешка в его опасной игре и неудобный свидетель. Но даже после самой подлой измены можно восстать из пепла и отстроить свою жизнь заново. Такую, о которой всегда мечталосьОт идеальной жизни - к тотальному предательству. От жертвы - к охотнице. От падения - к настоящему счастью. От сломленной женщины - к сильной личности, способной не только на месть, но и на то, чтобы заново научиться доверять и любить.
Новый сборник статей критика и литературоведа Марка Амусина «Огонь столетий» охватывает широкий спектр имен и явлений современной – и не только – литературы. Книга состоит из трех частей. Первая представляет собой серию портретов видных российских прозаиков советского и постсоветского периодов (от Юрия Трифонова до Дмитрия Быкова), с прибавлением юбилейного очерка об Александре Герцене и обзора литературных отображений «революции 90-х». Во второй части анализируется диалектика сохранения классических традиций и их преодоления в работе ленинградско-петербургских прозаиков второй половины прошлого – начала нынешнего веков.
— Быстро целуй меня. — Богдан прижимает меня к стене, опаляя дыханием губы. — Живее. Тётка уже поднимается на лифте. — Вы с ума сошли, Богдан Романович. . — упираюсь ладонями в его грудь и пугаюсь того, как бешено колотится его сердце. Или это моё. — Мы так не договаривались. Этого не было в договоре. — Считай, что я меняю условия в одностороннем порядке, — нагло усмехается он, облизывая свои губы и устремляя взгляд на мои. Я вся сжимаюсь от страха и возмущения. Разве так можно. . — Пора пересмотреть часть условий, — ещё тише произносит он. — Я передумал. Так что стой смирно, Канарейкина. Выдыхает и впивается в мой рот, заставляя меня широко распахнуть глаза и возмущённо мычать в этот неожиданный поцелуй.