Европа 45 - страница 7
Вскоре пану Дулькевичу предложили лететь в Польшу курьером от лондонского польского правительства. Это предложение обеспокоило майора. Лондонские поляки ничему не научились даже после таких двух уроков, как поражение Польши и капитуляция Франции. Снова завязывались интриги, возникали и развивались партии, снова, как пузыри в дождь, выскакивали на поверхность подозрительные людишки – пасквилянты и прожектеры.
Еще во Франции генерал Донб-Барнацкий начал строчить ябеды против главы правительства Сикорского. Теперь, переселившись на Британские острова, Донб-Барнацкий при поддержке бывшего польского посла в Париже Юлиуша Лукасевича и группы офицеров-заговорщиков начал обвинять Сикорского в том, что он завел какие-то шашни с британским агентом поляком Ретингером. А в тяжкие дни капитуляции Франции, когда ждали, что вот-вот враг прыгнет через Ла-Манш, польский президент Рачкевич «угодил» всем на славу – постарался вызвать правительственный кризис!
Между прочим, Рачкевич был таким же президентом, как пан Дулькевич папой римским. Когда в тридцать девятом году румыны интернировали польского президента Мосцицкого, тот, пользуясь конституционными правами, назвал своим преемником польского посла в Риме пилсудчика Веняву-Длугошевского. Однако правительства Франции и Англии добились, чтобы на эту должность был поставлен Владислав Рачкевич, тоже заклятый пилсудчик.
До сих пор пан Дулькевич почему-то считал, что польский президент – это все же дело польского народа. А теперь выходило, что это дело Англии.
Собственно, правительство генерала Сикорского возникло тоже самоуправно. Никто не избирал его, никто не давал ему полномочий от имени польского народа – просто собралась где-то в Африке кучка эмигрантов и назвала себя «правительством». Пэпээсовцы, черно-поднебесные эндеки, людовцы, стронництво праци, стронництво генерала Сикорского – все эти стронництва «делали» политику, соревновались между собой – кто поднимет больший шум, все не брезговали темными делами, лишь бы оказаться наверху. А в это время сожженная, изувеченная, растоптанная Польша лежала в руинах, на улицах ее городов гремели выстрелы, на площадях чернели виселицы.
Пан Дулькевич был не ахти какой солдат, однако даже ему надоело сидеть в Англии, и поэтому он все-таки принял предложение лететь курьером в Польшу.
Случилось так, что пилот, который вез пана курьера, ошибся и сбросил майора не возле Познани, как предполагалось, а в Кюстрине, на левом берегу Одера. Лондонский курьер оказался в руках гитлеровского гестапо и, испугавшись пыток, начал врать почем зря. Вот тогда-то он и встретился с Казиком. Оба они были поляки, оба носили в тридцать девятом военные мундиры, оба мечтали о свободной Польше и… оба попали в одну камеру.
Правда, между ними была и разница. Пан Дулькевич считал, что в нем «полтора шляхтича». Казик же вырос в кругу тех интеллигентов, которые зарабатывают кусок хлеба повседневным трудом. В тридцать девятом году пан майор поскорей перебежал границу, а пан подхорунжий стал действовать так, что даже попал на страницы истории. История эта звучала так: «Осенью тридцать девятого года генерал удрал, майор удрал, капитан удрал, поручик удрал, подпоручик удрал, остался один лишь подхорунжий, который скомандовал: «Шашки наголо!» – и повел жолнеров на немецкие танки». Потом майор примерял французские и английские мундиры, а подхорунжий в это время боролся с оккупантами в рядах Союза борьбы молодых. Разница между ними была даже сейчас. Пан Дулькевич врал гестаповцам. Казик не говорил ничего. Зато били их одинаково: из Казика хотели таким способом вытянуть какие-то ценные признания, а пану Дулькевичу просто не верили.
Похожие книги
Перед вами – самая полная версия романа, послужившего основой для легендарного сериала «Великолепный век». История о том, как обычная славянская девушка Роксолана покорила сердце султана Сулеймана, и по сей день продолжает будоражить сердца людей. Рабыня с невольничьего рынка в Стамбуле сумела очаровать и влюбить в себя могущественного правителя Османской империи. Роксолану обвиняли в колдовстве, подлости и коварстве, но любящее сердце не способно слышать злые наветы. Сулейман сделал Роксолану своей официальной женой, великой Хюррем, а эта мудрая женщина сумела превратить возлюбленного в поистине легендарного султана, чьи годы правления по праву были названы «Великолепным веком» Османской империи.
На пороге совершеннолетия душа молодого человека бурлит, мечется, ищет – себя, дорогу, смысл жизни. Это сложный, подчас мучительный процесс. Даже мозги, как говорится, закипают от переживаний. Семнадцатилетний Ёся, парнишка из глухого казахстанского поселка, где жизнь течет неспешно и почти беззвучно, решается на шаг в неизвестность – уезжает жить в большой город. А там все другое: улицы, лица, ритмы. Символично, что именно на знаменитом тульском самоварном заводе начинается его период «самоварения» – внутреннего кипения, формирования, обретения себя. И как символ всего, что с ним происходит – однажды он сам собирает настоящий самовар.
Проза Константина Воробьева, поражающая остротой и дерзкой смелостью письма, предельно обнаженным драматизмом, от которого буквально холодеет сердце, каким-то особенным крутым замесом сюжета, человеческих судеб и характеров, передает не только боль и страдания безвинных жертв войны, но и показывает неистребимое чувство достоинства советского человека, воина Советской армии, которое врагу ничем не удавалось сломить; а его писательское кредо можно сформулировать такой фразой: ни при каких обстоятельствах не идти на компромисс с совестью, писать только обнаженную правду, какими бы последствиями это ни грозило личной судьбе.
Настоящая книга содержит рассказ о жизни автора на Чукотском полуострове, у которого, по его словам, возникло «желание узнать, что представляет собой часть человечества, населяющая Тихий океан… Те, кто кормится океаном и по милости океана…» К началу нового века не было ни одного закоулка на земном шаре, куда не проникли попы, солдаты и вояжеры торгового капитала. В двадцатом веке цивилизация окончательно впиталась в жизнь дикарей. Исчезли старинные промыслы, истощились охоты, заброшены старые орудия сражений и военные уловки борьбы за жизнь. Прежний первобытный коммунизм сменился правилом – каждый за себя.
❤️София верила в счастливый брак, пока не обнаружила в телефоне мужа переписку с любовницей. С этого момента жизнь Сони летит под откос. Попытка узнать правду об измене оборачивается шокирующим открытием: её “идеальный” муж не просто лжец, но и преступник. Теперь она не просто обманутая жена, а пешка в его опасной игре и неудобный свидетель. Но даже после самой подлой измены можно восстать из пепла и отстроить свою жизнь заново. Такую, о которой всегда мечталосьОт идеальной жизни - к тотальному предательству. От жертвы - к охотнице. От падения - к настоящему счастью. От сломленной женщины - к сильной личности, способной не только на месть, но и на то, чтобы заново научиться доверять и любить.
Новый сборник статей критика и литературоведа Марка Амусина «Огонь столетий» охватывает широкий спектр имен и явлений современной – и не только – литературы. Книга состоит из трех частей. Первая представляет собой серию портретов видных российских прозаиков советского и постсоветского периодов (от Юрия Трифонова до Дмитрия Быкова), с прибавлением юбилейного очерка об Александре Герцене и обзора литературных отображений «революции 90-х». Во второй части анализируется диалектика сохранения классических традиций и их преодоления в работе ленинградско-петербургских прозаиков второй половины прошлого – начала нынешнего веков.
— Быстро целуй меня. — Богдан прижимает меня к стене, опаляя дыханием губы. — Живее. Тётка уже поднимается на лифте. — Вы с ума сошли, Богдан Романович. . — упираюсь ладонями в его грудь и пугаюсь того, как бешено колотится его сердце. Или это моё. — Мы так не договаривались. Этого не было в договоре. — Считай, что я меняю условия в одностороннем порядке, — нагло усмехается он, облизывая свои губы и устремляя взгляд на мои. Я вся сжимаюсь от страха и возмущения. Разве так можно. . — Пора пересмотреть часть условий, — ещё тише произносит он. — Я передумал. Так что стой смирно, Канарейкина. Выдыхает и впивается в мой рот, заставляя меня широко распахнуть глаза и возмущённо мычать в этот неожиданный поцелуй.