Фарбэн - страница 2

Я вышел из больницы, и направился к ларьку за сигаретами, потому что без сигарет мысли становятся слишком громкими, а с сигаретами они хотя бы чуть-чуть притихают. И вот я подхожу к окошку, вижу продавщицу — женщину средних лет с усталым, каким-то даже обиженным лицом, будто весь мир должен ей, — и во мне просыпается то самое, что я называю своей добротой, хотя, возможно, это вовсе не доброта, а просто нестерпимое желание сделать хоть кого-то чуть-чуть счастливее.

— Прекрасно выглядите, — говорю я продавщице и улыбаюсь. — Вам идёт этот цвет, знаете? Он делает вас моложе лет на десять, честное слово.

Она смотрит на меня недовольно, даже с каким-то отвращением, будто я не комплимент ей сделал, а плюнул в лицо, и это вызывает во мне раздражение, потому что я же хочу как лучше, я же стараюсь, я же протягиваю руку, а в ответ — ноль.

— Что-то плохое случилось у вас? — спрашиваю я, наклоняясь чуть ближе к окошку. — Радуйтесь жизни, она всего одна, понимаете? Всего одна, и она проходит мимо вас, пока вы недовольно смотрите на людей. Улыбнитесь, впустите в себя хоть каплю света, и вам станет легче, я обещаю.

Она ничего не отвечает, только молча пробивает пачку, и её пальцы — сухие, с обкусанными ногтями — так и говорят: «отвяжись, человек, не мешай мне доживать свою жизнь в этом ларьке, я не просила тебя меня спасать». Потом она называет сумму, которую я должен заплатить, и я протягиваю ей монеты.

— Хорошего дня, — говорю я, забирая пачку, и снова улыбаюсь. — Не грустите, слышите? Всё будет хорошо, просто поверьте мне. Я плохого не посоветую.

Выхожу, и делаю первую затяжку, и думаю: неужто людям сложно ответить добром на добро? Неужто так трудно улыбнуться в ответ, сказать «спасибо», хотя бы просто кивнуть, показать, что ты не один в этой вселенной, что вас двое и вы оба живые? Она смотрит на меня будто я отродье, будто я та самая тварь, что должна сдохнуть под забором, и никто не придёт её хоронить, и даже вороны не слетятся, потому что им будет противно. Ну уж нет, думаю я, затягиваясь снова, — я эту жизнь раньше этой продавщицы не покину, во мне добра больше, Бог меня больше уважает, я ещё покажу всем, что такое настоящая любовь и настоящая доброта, я ещё заставлю их всех улыбнуться, даже если для этого придётся вырвать каждую улыбку зубами из их чёрствых, неблагодарных глоток.

И тут, когда я уже почти успокоился, я поднимаю глаза и вижу в конце улицы её, стоящую спиной ко мне. Её силуэт, её плечи, её волосы, и я узнаю её не по каким-то там приметам, а всем телом, потому что моё тело помнит её лучше, чем моя голова помнит своё собственное прошлое. Я бросаю сигарету — она даже не успевает упасть, я уже бегу, отталкивая прохожих, которые шарахаются в стороны и что-то кричат мне вслед, мне абсолютно всё равно, потому что она там.

— Мила! — кричу я. — Мила, подожди!

Она не оборачивается, не делает даже шага в мою сторону, а только сворачивает в переулок. Я бегу быстрее, перепрыгиваю через лужу, задеваю плечом какого-то мужчину в сером пальто. Я добегаю до угла, резко поворачиваю, смотрю в переулок — и там пусто. Никого.

Я опустил руки — они повисли вдоль тела, — и едва не рухнул на колени от бессилия. Как же я мог упустить её? Как я мог позволить себе так облажаться, так промедлить, не добежать каких-то жалких десяти метров, которые отделяли меня от счастья? Я ведь мог догнать, коснуться её плеча и сказать: «Мила, прости, я больше не буду таким, я всё исправлю, только не уходи», — и она бы обернулась, она бы посмотрела на меня своими зелёными глазами, и мир снова стал бы цветным, и всё бы встало на свои места, и не было бы никакой опухоли, никаких психиатров, никаких провалов в памяти, а была бы только она и я, и этот её любимый, дурацкий яблочный пирог. Но я не догнал.