Читать онлайн Akat Katser - Фарбэн

Бывало ли с вами такое, что вы готовы душу отдать за любовь к человеку, чтобы он дышал, чтобы он смеялся, чтобы просто был, а вы бы лежали у его ног и считали это счастьем? Было ли это ощущение безнадежности, когда смотришь на любимого и понимаешь, что ничем, совсем ничем не можешь помочь, что руки твои пусты, а сердце бьётся так громко, будто пытается выскочить и само собой задушить ту боль, которую вы видите в чужих глазах? Любили ли вы недостатки так, что они становились великими, единственными, без которых человек уже не человек, а так, пустая оболочка? Готовы ли вы были убить за него — не в переносном смысле, а взять и убить, потому что кто-то посмел коснуться вашего? Вырвать руки тому, кто прикоснулся, выколоть глаза тем, кто засмотрелся, и не сожалеть, потому что это ваше, только ваше?

А ведь я умею любить.

Я открываю глаза и понимаю, что я не дома, что лежу я посреди леса, на холодной, уже успевшей отсыреть земле, и смотрю в пасмурное, тяжёлое небо. Я весь в грязи и в слякоти, одежда промокла, прилипла к телу, и я чувствую, как по спине течёт что-то холодное.

Что я здесь делаю?

Я поднимаю ладони перед лицом, смотрю на них и вижу: они стёрты в кровь, кожа содрана, под ногтями земля, и я не помню, совсем не помню, как я здесь оказался, да и, честно сказать, не желаю помнить, потому что если я начну вспоминать, то я вспомню, как моя любовь ушла от меня. А этого я не вынесу.

Я любил её, как Бог любит людей, без единого вопроса «за что?»; я любил её так, что если бы мне сказали: «Стань пнём, стань камнем, стань никем, лишь бы она дышала», — я бы стал никем. И после того, как мы расстались, мир стал чёрно-белым, и я не имею в виду какое-то там красивое сравнение из книг, нет, я имею в виду буквально: краски испарились, будто их и не было вовсе, будто всё то время, что я был с ней, мне подсовывали цветную картинку, а теперь сняли очки, и осталась только грязь.

Я поднялся, пошатываясь, и посмотрел на наручные часы, которые каким-то чудом не разбились и продолжали тикать. Стрелки показывали раннее утро, около восьми, но для меня, для человека, который не пришёл на работу и даже не позвонил, — это было уже позднее, очень позднее, почти вечернее время.

Возможно, я вчера заливался алкоголем, — начинаю я строить догадки, пока иду к выходу из леса, — возможно, я пил один, или с кем-то, и вспоминал глаза моей Милы, её глаза, которые были такими, знаете, что в них можно было утонуть по-настоящему.

Когда я наконец покинул этот тёмный лес, который находился недалеко от нашего старенького, почти забытого города, я направился домой, и знали бы вы, каково это — идти домой, зная, что тебя там больше не ждёт женская душа. Что никто не выглянет из кухни с вопросом «где ты пропадал?», никто не поставит чайник и не скажет «садись, я сейчас», а вместо этого — мёртвая тишина.

Войдя в старенькую, пыльную квартиру, я увидел, что так и не собрал свои разбросанные стихи про любовь, они лежали на полу, на столе, на подоконнике, некоторые были скомканы, некоторые разорваны, но ни один не выброшен, потому что выбросить стих про неё — это всё равно что выбросить часть неё самой, а я на это не способен. И я подумал, стоя посреди этой комнаты: ведь чтобы выразить мою любовь, недостаточно одних листов бумаги, даже если исписать их все, от корки до корки. Недостаточно и мольбертов, на которых я рисую свою любовь, сколько бы холстов я ни испортил, сколько бы красок ни смешал, пытаясь найти тот самый оттенок её глаз, который я видел только однажды, когда она смотрела на меня и улыбалась, а потом больше никогда; не хватит слов, никаких слов, даже если собрать все словари всех языков и выучить каждое слово наизусть, чтобы потом сложить их в одну-единственную фразу, которая скажет всё, — не получится, потому что любовь не укладывается в слова, она живёт между ними, в тех самых промежутках, где мы молчим. И даже если бы я умел играть на фортепиано, а я не умею, и слава богу, потому что это была бы ещё одна пытка, — даже тогда, перебирая все восемьдесят восемь клавиш, я бы не смог выразить эту любовь, потому что музыка кончается, а любовь нет. И не хватит никакого красного вина, чтобы затмить мои мысли о ней, я пробовал, поверьте, я пробовал и дешёвое, и дорогое, и то, которое пьют только на юге, глядя на море и думая, что жизнь прекрасна, — но вино заканчивается, а мысли остаются, и они убивают сильнее любого алкоголя.

Но дело не только в этом, не только в любви, которая, как я теперь понимаю, не лечит, а калечит. Я болен не только ею, не только этой сладкой, мучительной болезнью, которую называют именем, — я болен ещё и буквально, по-настоящему. У меня опухоль, она внутри, и она развивается всё сильнее и сильнее, с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой, которую я провожу без неё, — опухоль покрывает меня с ног до головы, и я чувствую, как умираю, но не физически, нет, физически я ещё крепок, я могу ходить, говорить, даже улыбаться тем идиотам на работе, которые не знают, что такое настоящая боль, — я умираю душевно.

А ещё, — и это меня бесит больше всего, — ещё врачи заставляют меня посещать психиатра. Зачем? Зачем эти нелюди, которые ни разу в жизни не любили, наверное, даже кошек не любили, потому что если бы любили, то не были бы такими спокойными и рассудительными, — зачем они меня туда отправляют? Я прихожу в этот кабинет с жёлтыми стенами, сажусь на стул, и смотрю на человека, который делает вид, что ему интересно, что у меня внутри, хотя ему на меня наплевать, как и всем остальным. «Расскажите о ваших отношениях», — говорит он, а я смотрю на него и думаю: ты не поймёшь, ты не сможешь понять, потому что ты не любил так, как люблю я. Ты не знаешь, что значит быть больным любовью, потому что для тебя любовь — это химия, это гормоны, это что-то, что можно объяснить и вылечить таблетками. А я не хочу лечиться. Я хочу её. И не нужны мне никакие психиатры, потому что я полностью здоров.

Сегодня я снова должен посетить своего психиатра, он сам вызвал меня, не я к нему напросился. А хожу я к нему, ведь ещё моя Мила этого захотела, когда мы были вместе, — и я пошёл, потому что для неё я готов был на всё, даже на это унижение. А сейчас хожу потому, что просто не могу уйти оттуда, врачи — гниды, они не отпускают, уж очень я им понравился, наверное, я самый интересный пациент за всю их скучную карьеру, тот самый случай, про который они рассказывают коллегам за ужином, понижая голос и закатывая глаза.

Я сажусь на своё обычное место — на стул, что стоит напротив окна, чтобы видеть улицу, и не смотреть на его лицо, потому что если я буду смотреть на него, я, пожалуй, не сдержусь и скажу всё, что думаю об этой псевдонауке и о нём лично. Он садится напротив, кладёт блокнот на колено, берёт ручку и смотрит на меня взглядом, который должен означать «я здесь, чтобы помочь», а на самом деле означает «ну, давай, рассказывай, я посмеюсь внутри себя».

— Как ваше самочувствие, Орест?

— Всё отлично, — отвечаю я, и улыбаюсь, так, чтобы он увидел все мои зубы и подумал: «да, этот парень действительно в порядке». — Разве вы сами не наблюдаете, что я в хорошем настроении? Я сегодня выспался, я поел, я пришёл вовремя, что ещё нужно человеку для счастья?

Со всеми людьми, знаете ли, я стараюсь общаться положительно, не показывая своей неприязни к ним, потому что зачем мне нужны лишние проблемы? Мир и так слишком тяжел, чтобы ещё и ссориться с каждым встречным. Я давно понял одну простую вещь: если ты улыбаешься, тебя не трогают, если ты соглашаешься, тебя оставляют в покое, если ты говоришь «да, вы правы», то человек отворачивается и идёт мучить кого-то другого. Главное, чтобы все видели во мне идеал в общении, чтобы никто не заподозрил, что у меня внутри.

— Спите как?

— Сплю отлично, — говорю я.

Сны у меня действительно хорошие, очень хорошие, я бы даже сказал — лучшие в моей жизни, — снится мне всегда моя прекрасная девица.

— Ничего плохого не снится? — уточняет он.

Я улыбаюсь ещё шире и отрицательно мотаю головой.

— Да как же такому хорошему человеку, как я, могут сниться кошмары? — отвечаю я и смотрю ему прямо в глаза. — Я добрый, очень добрый, я никогда никому не сделал ничего плохого, я только люблю, и разве за это судят? Разве за это вызывают к психиатру?

Он молчит несколько секунд, потом перелистывает страницу в своём блокноте и продолжает:

— Расскажите, как у вас с аппетитом?

— Аппетит хороший, я даже поправился немного, если вы заметили.

Хотя на самом деле я почти ничего не ем.

— Как проводите свободное время? Есть ли у вас хобби, занятия, которые приносят удовольствие?

— Я пишу стихи, — отвечаю я. — И рисую, и гуляю, и вообще я человек творческий, скучать не привык.

— Поддерживаете ли вы контакты с друзьями, с семьёй? Как часто выходите из дома, кроме работы и визитов ко мне?

— Друзья? — я усмехаюсь, но быстро прячу усмешку за доброй, понимающей улыбкой. — Друзья у меня есть, конечно, но все заняты, у всех свои дела, не хочется отвлекать. А из дома выхожу регулярно, каждый день, и даже в лес иногда выбираюсь — подышать свежим воздухом, знаете, от городской суеты отдохнуть. Врачи говорят, свежий воздух полезен для головы, правда? Вот я и дышу.

Я знаю, что он пишет в своём блокноте, он пишет: «пациент упоминает лес». И это не нравится мне, совсем не нравится.

— Бывают ли у вас резкие перепады настроения? — продолжает он. — Чувствуете ли вы себя подавленным, тревожным, раздражительным без видимой причины?

— Что вы, — отвечаю я. — Я человек очень уравновешенный, меня даже коллеги называют «наш кремень», потому что я никогда не срываюсь, никогда не повышаю голос, я спокоен как удав, и тревога мне незнакома. Правда, иногда бывает немного грустно, но это же нормально, правда? Все люди иногда грустят, особенно когда за окном дождь.

— Принимаете ли вы назначенные препараты регулярно? Не было ли побочных эффектов?

— Регулярно, как по часам, — говорю я, хотя на самом деле я выбросил половину в мусорное ведро на прошлой неделе. — Побочных эффектов не замечал, всё переносится хорошо.

— Возникали ли у вас мысли, что жизнь не имеет смысла? Что вы никому не нужны?

— О нет, жизнь имеет огромный смысл, и я нужен многим людям, я нужен на работе, я нужен своим родственникам, и даже вам, наверное, я нужен, раз вы меня вызвали, верно? Смысл есть всегда, просто его надо уметь видеть. А я умею. Я вижу смысл в каждом новом дне, в каждом дереве, в каждом облаке, что проплывает за окном.

Он откладывает ручку и смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдерживаю этот взгляд, потому что я сильнее.

— Хорошо, Орест, — говорит он наконец. — На сегодня достаточно. Мы увидимся через три дня. Если что-то вас обеспокоит — звоните в любое время.

Я встаю, пожимаю ему руку, улыбаюсь ему в последний раз, киваю и выхожу в коридор.

У меня, знаете ли, с памятью достаточно плохо, иногда бывают провалы. Поэтому я даже не понимаю толком причины, по которой посещаю психиатра, — мне сказали «надо», и я хожу, потому что Мила когда-то сказала «надо», а теперь уже просто по инерции, не задавая себе вопроса «зачем?». Да и на мои вопросы он, этот психиатр, часто отказывается отвечать, отделывается общими фразами вроде «мы работаем над этим» или «давайте вернёмся к этому позже», а когда я спрашиваю прямо: «Скажите, у меня что-то серьёзное? Почему я здесь?», — он смотрит на меня и говорит: «Орест, вы сами знаете ответ», — но я не знаю, вот в том-то и дело, что не знаю.