Читать онлайн Кэтрин Ваз - Рядом с солью

Katherine Vaz

ABOVE THE SALT

© 2023 by Katherine Vaz

© Новикова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Когда Господь создавал мир, Он забыл изобрести лед.

Он вложил всю Свою тоску в последние акты творения.

Каковы цвет и форма желания Бога?

Это белое пламя. Оно может содрать с тебя кожу или ослепить сиянием. Оно того же оттенка, что и Его любимые существа: рыбы, что скользят по дну самого глубокого моря. Они – чистый свет. Их тела мерцают – так они ведут свои разговоры. Бог окрашивает лед яркими красками так же, как благословляет ими стекло. Фуксия, яркая до боли. Ослепляющий синий. То золото глаза тигра, что мерцает в топазе. Лишь Его взору доступен безумный дворец, который Он возводит в каждой снежинке.

Но прислушайся к ветру: Его стоны терзают землю, потому что Он не создал возлюбленную, достойную небес.

Почему же нами так легко управляет страсть, если Сам Господь не может найти ту, на ком мог бы жениться?

Долгое время, пока он жил в тюрьме со своей матерью, он питался лишь птичьими песнями.

Серафина Алвеш, тридцатипятилетняя вдова с португальского острова Мадейра, была приговорена к смерти за ересь, за то, что по-дружески говорила с Богом пресвитериан. Когда ее схватили солдаты, Джон с визгом вцепился в ее юбку, и они решили использовать его, чтобы сломить ее. Если она не вернется к вере своей юности, их с сыном оставят умирать от голода.

Тюрьма находилась в их деревне, недалеко от столицы, по прибытии Джон так и не отпустил пояс матери. В камере запахи извести и соли кружили ему голову.

– Голодны? – спросил Тониу Дутра, их тюремщик. – Примите истинную веру, сеньора Алвеш. – Джон бросился к ключу, свисавшему с ремня Тониу, но лишь разбил лицо о решетку. Тониу со смехом отвернулся и принялся пожирать манго.

– Мы будем питаться песнями, Джон, – прошептала она.

Музыка их накормит: они будут пировать, объедаться звуками. Неподалеку клекотали и переговаривались морские птицы, и их песни были сладкими на вкус. Мать сказала, что они с Джоном тоже птицы. Он – ястреб с когтями, она – сизая голубка, и поначалу они оба прекрасно наедались звуками небольшого оркестра друзей.

У моего мальчика синие крылья, пропела мать.

Я зла не убоюсь, любовь моя – мой меч.

Джону тогда было всего пять, но он навеки запомнил, как голод проник в него настолько глубоко, что в желудке проросли лозы: они были белые, как мягкие выщелоченные кости.

О, да воспоет тысяча языков: «Он узника освободит».

– Послушайте-ка этих Маленьких Птичек, – сказал Тониу. Os Passarinhos![1] Его брови напоминали гусениц, волосы были рыжими.

– Мама, – сказал Джон. Он должен помочь ей сбежать. Все это – его вина. Она пахла папайей: черные волосы были разделены пробором ровно посередине.

– Покайтесь за то, что читали не ту Библию, сеньора, и мы вас не повесим, – объявил Тониу. Раньше он работал носильщиком, таская гостей отеля «Жардин» вверх и вниз по холму на дребезжащих плетеных санях; он был достаточно силен, чтобы сломать шею лошади. На его пути увядали цветы.

– Может быть, если бы ваш католический священник перестал носить юбку и женился, он бы не был таким злым все время, – ответила мать.

Когда Тониу просунул руку сквозь решетку, чтобы погрозить ей пальцем, Джон укусил охранника за ладонь. Тониу взревел, отпер дверь и так сильно ударил Джона, что тот отлетел назад. Мать поймала своего сына.

На пятый день голода Джон полностью выучил язык птиц. Они часто спрашивали: «Где ты?» На каждые пятьдесят звуков страха приходилось восемь звуков, ищущих красоты.

– Мама, – сказал он, – я хочу домой.

– Я твой дом. Бог – твой дом.

Твои глаза – окна, мать. Твоя кожа – мои стены. Но мне снится наш сосновый стол, синяя керамическая миска, мой игрушечный поросенок и как Никка собирает мяту, пока Руи покачивается в полосатом гамаке. Часы все тянулись, горячие и длинные, и Джон стал сердиться на Господа: какой из Него «дом»? Бог – это голод, Бог – это неразрешимая загадка. Джон свернулся на коленях у матери, уткнувшись носом ей в шею и вспоминая цветочный запах ее пудры.

Иногда он слышал где-то вдалеке Никку, как та молит об их освобождении.

Джон спросил мать, почему преподобный Роберт Калли, шотландский миссионер, обративший многих в протестантскую веру, не приходит им на помощь.

– Он прячется в долине, – ответила она. – Мертвым он нам не поможет.

Он чуть не закричал, что ее смерть тоже никому не поможет.

Тониу, ухмыляясь, объявил:

– Сеньора Алвеш, вернитесь к Господу, с которым вы родились, и я принесу вам торт.

Слово «торт» ошеломило Джона.

Его любимыми вкусами были лимонный и кокосовый.

По ночам Тониу приносил им воду, и мать отдавала почти всю Джону. В чаше отражалось его размытое лицо, подернутое рябью. Отблеск звезды проник через окно и ударил его в затылок, прожигая дыру, когда он наклонился, чтобы глотнуть отражение собственного лица.

Мать разговаривала с Богом, иногда вслух, иногда мысленно, и казалось, она всегда была абсолютно уверена в том, что Он ей отвечает. Она верила, что каждый звук – каждый вздох, стон или ропот – заносится в книгу жизни человека, как и каждая мысль. Ничто – совершенно ничто – не теряется во Вселенной; каждый человек каждую секунду участвует в творении. Ни одно деяние не бывает по-настоящему тайным, и ни одно намерение не растворяется в пустоте. Каждая упавшая булавка, каждый украденный поцелуй, каждый подавленный всплеск ярости, каждый шепот сплетни или проблеск чувств: неважно, как хорошо они были скрыты, – все они добавляют свои ноты к музыке в ушах Бога, и Он отвечает тем, кто верует.

Но Джон не мог услышать Божественного Голоса, потому что ему больше хотелось варенья на кукурузном хлебе, чем святого причастия.

Ежевика и мускатный орех!.. Тост, такой горячий, что обжигает нёбо. Банановые оладьи; рыба-меч в сладком вине; черный, как земля, розмарин, парафин из сахарного тростника на банках с желе, куриные яйца с солью, и дни, долгие, как тоска, и голод, сжимающийся в белую точку, которая разрастается в полосу. И ты паришь в этой полосе. Даже в старости, после пиршества, ты кладешь руку под сердце и ощущаешь эту ослепительную белую полосу. Она есть желание. Она есть любовь.

Голодный, лежа на спине с раскинутыми руками и ногами, Джон заметил, что пение птиц прерывается, когда пролетает сквозь решетку на окне. Целые ноты и кружочки полунот падали на него, как звуки бубна Никки, и натягивали кожу, а штили нот пронзали, как иглы.

Мать схватила Тониу за воротник и прошипела:

– Ты убиваешь ребенка.

Он сжимал ее руку, пока она не отпустила; она сдержалась и не закричала от боли.

– Не волнуйся, мама, я верну нас домой, – сказал Джон, но она не услышала его, потому что его слова таяли, едва вылетая изо рта.

– Что? – переспросил Тониу. – Повтори-ка еще раз, Джон.

Грудная клетка Джона расширилась. Он заговорил. Ему хотелось взмолиться: «Позвольте матери забрать меня домой».

С победным криком Тониу утащил мать прочь. Джона отшвырнули в сторону – с позором, потому что он произнес, пробормотал – пусть и очень тихо – одно слово, эхом отдававшееся у него внутри.

– Торт.

Решетка на окне разрезала небо на квадраты, похожие на зубы.

Торт оказался шматом кукурузной лепешки с оливковым маслом, от которого у него свело живот. Мать скажет католическому священнику, что он дурак, и тогда ее сожгут на костре. Она умрет, но не отречется от Бога, каким она Его познала – от Духа, живущего повсюду.

Насекомые копошились в дырах стен, пока Джон не почувствовал, что за ним наблюдают черные мигающие глаза.

Сколько часов он провел в одиночестве, когда о нем не вспоминал даже Тониу? Безмолвие отдавалось эхом, и в глубине тишины слышалось пение русалки. Он хотел к Никке, большеглазой, как ягненок. Ей нравилось стирать их одежду в ручье и развешивать ее над лавандой – во время стирки она напевала. Джону хотелось, чтобы его положили рядом с могилой отца во дворе, где мать посадила вьюнок-ипомею, который пророс сквозь кухонное окно. Его фиолетовые цветы, посланные телом отца, ложились своими томящимися головками на разделочную доску, под почерневшие от готовки горшки: слегка криво висящие, лязгающие от удовольствия, несмотря на то что держались на крючках. Джон прислушивался к дому, к живым и мертвым внутри. Если он будет молчать, возможно, Бог поговорит с ним, как Он говорил с матерью, и поведает, как ее спасти.

Но вдруг он взорвался криком, бросился на решетку, звал ее, Никку и Руи, и преподобного Роберта Калли, и его крик полетел в сторону города Фуншала, скользнул по застывшей лаве, похожей на сухожилия, вырванные из вспученной земли, и понесся вперед, покачивая зачарованные лодки в гавани.

Он задохнулся, когда в горле не осталось ни звука, даже животного блеяния. И на него обрушилась музыка. Люди пели гимн «Изливая сладкий восторг»: звуки доносились, как он догадался, с холма между морем, полным дельфинов, и тюрьмой – мужчины, женщины и дети обращали к небу слова, а небеса проливались дождем на Джона.

В волнах плескался тунец, и морской ветер, соленый от брызг, доносил до него мелодии этих невидимых душ.

Кто-то рубил ананасы мачете, и бриз подхватывал брызги сока.

О счастливый дом, где тебя любят.

Свет Света, просвети меня.

Песни велели ему соблюдать девиз матери: «Если ты пережил одну минуту, значит, сможешь пережить и следующую», – выпей нас, съешь нас, мир – это музыкальный инструмент. Банановые деревья покачиваются, как высокие, украшенные драгоценностями женщины с непокорными волосами, которые обожают танцевать, но только стоя на одном месте. Они шумят, и кто-то где-то разрезает гуаву или взбивает яичные белки, пока те не образуют пики. Прислушайся! Кто-то потрошит рыбу, приподнимая за хвост хребет, чтобы добраться до мяса, еще хранящего память о костях.

Дверь отперла Никка и дала ему хлеба. Она умоляла его перестать плакать. Люди услышали тебя, Джон. Ты свободен.

Протестующие, даже католики (их лидер был католиком), потребовали вашего освобождения. Матери придется задержаться в другой тюрьме, но ее накормят. Калли арестован, и теперь он молится в том же месте. Ты был храбрым.

В памяти Джона навсегда останется образ старшего брата Руи, плачущего от облегчения, и Никки в платье цвета облаков: ее ожерелье из вулканического стекла покачивалось, как детские качели, когда она снимала с огня котел с супом из капусты. Она была достаточно взрослой, чтобы стать ему второй матерью, и подрабатывала прачкой. Они читали Книгу Бытия из тайной новой Библии. Преподобный Калли верил в обязательное образование для каждого, включая женщин и девочек. Как иначе узнать слова Божьи?

Они осваивали английский. «Ждать». «Смотреть». «Год». «Желать». «Спать».

Джон научился нырять и надолго задерживать дыхание, проплывая сверхчеловеческие расстояния, собирая ракушки и соскребая крохотные домики моллюсков с камней, созданных вулканами. Однажды косяк рыб-игл окутал его серебряной лентой. Когда соль ударила ему в ноздри, он вынырнул на поверхность, где ветер звучал, как кода церковного органа. Джону так хотелось записать этот шум, чтобы иметь возможность прослушивать его снова и снова, чтобы его дыхание сливалось со стоном этого органа.