Читать онлайн Геннадий Колодкин - Фаза и Ноль

ФАЗА И НОЛЬ

Короткий рассказ

Геннадий Колодкин

В РАМКАХ КОНТРРАЗВЕДКИ

Штаб-ротмистр Голицын, Дмитрий Сергеевич, откинулся на скрипучем венском стуле и с наслаждением затянулся папиросой. Дым колечками поплыл к закопченному потолку севастопольского подвала, где временно разместился особый отдел контрразведки барона Врангеля. Воздух был густым и тяжелым, пах сыростью, дешевым табаком и застарелой тревогой.

Напротив него, на грубо сколоченной табуретке, сидел его сегодняшний «гость». Худощавый, с горящими фанатичным огнем глазами, в потрепанной гимнастерке без знаков различия. На допросах он держался дерзко, сыпал лозунгами о мировой революции и светлом будущем, но после двух суток в холодной камере без сна и почти без еды его запал заметно поутих.

— Ну-с, товарищ подпольщик, — Голицын выпустил очередное кольцо дыма, наблюдая, как оно медленно тает. — Имя ваше мы уже установили. Яков Штерн. Партийная кличка — «Пламень». Романтично. А вот имена ваших севастопольских связных вы нам до сих пор не назвали. Нехорошо.

Штерн-Пламень презрительно сплюнул на каменный пол.

— Не дождетесь, белогвардейская сволочь. Скоро вас всех к стенке поставят. Народный гнев…

— Да-да, слыхали, — лениво перебил его штаб-ротмистр. Он подошел к столу, налил в граненый стакан мутной жидкости из графина. Сделал глоток, поморщился. — Знаете, Яков… как вас там… Моисеевич? Я ведь, по правде говоря, очень люблю коммунистов.

Пленный вскинул голову, в его глазах мелькнуло недоумение.

— Что?.. — прохрипел он.

Голицын усмехнулся, обнажив ряд ровных белых зубов, что так не вязалось с его усталым лицом и помятым кителем.

— Искренне. Вы люди идейные, страстные. Готовые умереть за свои идеалы, пусть и совершенно бредовые. С вами… интересно. Не то что с обычными уголовниками или спекулянтами. В вас есть нерв, драма.

Он сделал паузу, обходя пленного по кругу, словно хищник, изучающий добычу.

— Но люблю я вас, — Голицын понизил голос, и в нем зазвенела сталь, — строго в рамках Врангелевской контрразведки.

Штерн дернулся, но руки были связаны за спиной. В его глазах на смену недоумению пришла ярость.

— А еще лучше, — продолжил штаб-ротмистр, останавливаясь прямо перед ним и заглядывая в глаза, — еще лучше я любил вас в рамках Колчаковской. Там, в Сибири, знаете ли, климат суровее. И разговоры короче. Мороз, тайга… всё располагает к предельной честности. Люди быстрее доходили до сути.

Он наклонился к самому уху пленного, и его голос превратился в ледяной шепот.

— У адмирала с вами долго не церемонились. Протоколов почти не вели. А здесь, в Крыму, барон требует соблюдать видимость законности. Бумаги, допросы… Скука смертная. Так что, «Пламень», вы уж не заставляйте меня скучать. Помогите мне полюбить вас по-настояшему, по-врангелевски. Рассказывайте. Где явочная квартира? Кто ваш связной в порту?

Голицын выпрямился и вернулся к столу. Снова налил себе выпить. В подвале повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием и прерывистыми, злыми вздохами пленного коммуниста.

Штаб-ротмистр смотрел на него без ненависти, почти с профессиональным любопытством. Как энтомолог на редкое, но ядовитое насекомое. Да, он действительно их «любил». Каждого. До последнего допроса. До последней строчки в протоколе, который заканчивался короткой резолюцией.

И эта любовь была самой страшной вещью, которую только можно было встретить в этом промерзшем севастопольском подвале осенью двадцатого года.

ФАЗА И НОЛЬ

— Прекрасно, Александр, тебя понимаю. И даже искренне рад за тебя.

Я отложил телефон, откинулся на спинку скрипучего стула и посмотрел в окно. Там, за стеклом, жил Город. Он дышал выхлопными газами, гудел сиренами, сверкал неоном и никогда не спал. Бесцеремонный Монстр, который лез ко мне и в меня изо всех щелей. Он просачивался сквозь щели в раме, гудел в трубах отопления, врывался криками соседей за стеной.

Сашино сообщение светилось на экране. Фотография бревенчатого дома, сосны, заснеженная веранда. Подпись: «Наконец-то тишина. Пишется, как никогда».

Я интуитивно ищу уединение, подобное твоему, но пока не нахожу. В идеале я представляю деревенский домик, простейшие бытовые условия, где я мог бы наконец полностью сосредоточиться на своем творчестве. Закрыть ноутбук, когда захочется. Разжечь печь. Слушать, как трещат поленья, а не как визжат тормоза под окном. Писать не урывками между работой и сном, а долго, вдумчиво, погружаясь в текст с головой, пока за окном не сядет солнце.

Но.

Но одномоментно я страшусь подобного затворничества. Я закрыл глаза и представил эту картину. Вот он я, в этом самом домике. Неделя прошла. Роман начат. Вторая неделя. Тишина больше не лечит, она давит. Снег за окном кажется стеной. Мысли становятся вязкими, как кисель. Это состояние лишит меня мотивации, расслабит, я растеряю смысловые вектора. В этой оглушительной тишине я перестану слышать не только Город, но и самого себя.

Вечная палка о двух концах. Город я ненавижу – и Город я обожаю.

Он пинает меня. Сегодня утром, например, он пнул меня локтем спешащего в метро мужика. Он злит меня, когда заставляет стоять в пробке, сжимая руль до побелевших костяшек. Он будоражит, когда я иду по ночному проспекту, и огни витрин отражаются в мокрых тротуарах, превращая мир в картину импрессиониста. Он не дает расслабиться.

Человек такая животина, которую надобно пинать и тормошить. Только при этих внешних факторах эта двуногая, ленивая на ум скотиняка что-то еще сможет выдать из себя путное, промычав. Без этого вечного раздражителя, без этого зуда под кожей, я превращусь в амебу. Сяду у своей идеальной печки и буду смотреть на огонь, пока он не погаснет. А вместе с ним погасну и я.

И...

И потому вместо того, чтобы последовать твоему примеру, Саша, я делаю прямо противоположное. Я собираю рюкзак и ухожу в лес на два дня. Один. Чтобы на контрасте с тишиной соснового бора острее почувствовать рев мегаполиса по возвращении. Я хожу в соло-походы, чтобы потом с жадностью нырнуть в толпу.

Я записался на собрание РГО. Сидел в последнем ряду, слушал седого профессора, рассказывающего про экспедицию на Таймыр, и чувствовал, как гудит общий зал. Десятки людей, объединенных одной страстью. Их энергия висела в воздухе, плотная, почти осязаемая.

Я собираюсь стать членом литературного собрания, чтобы спорить до хрипоты о метафорах и рифмах с такими же сумасшедшими, как я.

Я хочу к людям.

Люди – это живые смысловые мотиваторы. Их истории, их злость, их радость, их глупость, их гениальность. И я, как вампир, ищу снова и снова эту энергетическую подпитку. Люди – это большая электрическая розетка. Втыкаешь в нее вилку – и по проводам бежит жизнь.

Я сам – как переменный ток: фаза и ноль. Фаза – это я в Городе, в толпе, в шуме, в ярости, в движении. Ноль – это я в лесу, в тишине, наедине с листом бумаги, в попытке осмыслить все то, что дала мне фаза. Одно без другого не работает. Цепь не замыкается. Ток не идет.

Когда у меня останется лишь одна сторона моей личности, это будет означать, что я умер. Если я навсегда сбегу в твой домик, Саша, я стану нулем без фазы. Бесполезным проводом, лежащим в пыли. Если я растворюсь в Городе без остатка, я стану фазой без нуля – опасным, бессмысленным разрядом в никуда.

Я снова взял телефон и начал печатать ответ.

«Саша, это прекрасно. Но я, пожалуй, останусь здесь. Мне еще нужно подзарядиться».

Я нажал «отправить» и улыбнулся. Где-то в глубине сознания всплыли слова, услышанные давно, но осевшие прочно, как аксиома.

P.S.

Мне импонирует фраза из одного замечательного кинофильма:

«Возможно, вы умерли, но не надо отчаиваться, не надо воспринимать смерть как физический недостаток».

Может, я уже давно умер в том тихом домике из своей мечты. И теперь просто живу здесь, в Городе, как беспокойный призрак, которому для существования нужна энергия живых. Что ж, не самый плохой вариант. По крайней мере, не скучный.

Л И Ц А

Бывают натуры слабые. Бывают сильные. Бывают, которые сильнее тебя.

Есть, которых жалко. А есть, которых после встречи начинаешь откровенно презирать.

Бывают трудные лица. Бывает, вовсе нет лица. Именно такие лица читаются труднее всего.

Нет лица. Маска! Маска! Как страшно расстаться с маской!

Хаос, нагроможденные амбиции, заглушенные желания, панические попытки спрятаться от самого себя, чувства, загнанные в темницы и там заблудившиеся. Страшно! И нет лица.

Мучительно портретировать такого «актера». Видишь, что и роль ему дается тяжко и игра насквозь лжива, и даже диалог между тобой и им - привычно неоткровенен. Ведь вместе с удобной маской можно потерять все: место в обществе (которое давно не твое), а с местом - и себя (без места нет тебя: прирос ты к месту!).

Можно через Внешнее проникнуть в чужие двери. Можно заглянуть через лицо в душу. Имя ключа - Искусство.

Перед портретной съемкой испытываю своего рода страх. Пугает неизвестное: что встречу на этот раз?

То, как нахлынувшее безумство! И тогда мои впечатления кричат эмоциями - пусть это слабость. О, есть прекрасные лица! Эти редкие встречи переполняют и заставляют бурлить! Слушайте! - хочется распахнуть окно - я тысячу лет не дарил комплементов, а сейчас желаю!

Впрочем, все слова так и остаются невнятным лепетом, а все эпитеты - бормотаньем. Скудно, так скудно по сравнению с виденным.

Я просматриваю отпечатки и не устаю восхищаться. Что это? Игра? Какая разница! Но гамма оттенков так богата! Так приходит восторг.

Дурак, говоришь себе, завтра ты будешь смеяться над мимолетной фантазией. Ты выдумал то, что хотел выдумать. Ведь кроме тебя никто не увидит Этого. Но я то автор, я как бы прикоснулся к живой душе - в том и заключается мой прекрасный секрет. Что за прелесть это лицо! Оно просто чудо! Оно - живое!!!

Время спрячет в свои глубины всплески-эмоции, и тогда я стану мудрым плесом, но сегодня я - водопад!

Р Е П К А

(Аллегорическая фантазия из трех бзыков)

БЗЫК ПЕРВЫЙ. ИСТОРИЧЕСКИЙ

Как иногда у нас в России случается, посадил Дед Репку.

Выросла Репка большая-пребольшая.

До самого неба. Мож, чуть повыше – кто про то сегодня знает. И – как нередко в России случается – ее вскоре сперли.

Словом, пригорюнился Дед, опечалился, значит.

Сидит на своей убыточной даче и печалится про себя.

Ну, украли да украли, чего в России у нас не бывает. (Тем более, что и отношения к финалу славному столь грубая вещь почти не имеет.) И нечего б Деду печаль наводить, да только был у него в дачном домике еще Диванчик. Этакий зелененький. Подлокотнички лакированные, снизу колесики. Неплохой еще диванчик – зелененький.

Вот сидит Дед под яблонькой печалится, горюнится:

– Была у меня Репка, – печалится Дед.– Была у меня моя Репушка! – горюнится он же.– Остался Диванчик зелененький – дрянь, конечно, но крепенький, и по российским меркам новый почти.

А надо сказать, в те исторические времена с мебелью подобной все еще туго было. И были при том катаклизме такие умельцы, что из любого неликвида при соответствующем старании конфетку сделать всегда могли и точно брильянт бесценный продать. Деньги, трудами добытые, как водится, пропивали – так что заказы новые и новые приходилось брать, дабы (как принято в России думать) потребность населения приятно удовлетворить.

Подгонят вечерком машиненку, погрузят аккуратненько такого рода диванчик – перетянут, заменят обивку его плешивую, подлокотнички лачком освежат, колесики тряпочками протрут, клопиков выгонят – и покупателю в радость и мастеровым приятно.