Фумана - страница 4

Петролио был начеку и, уходя, всегда запирал засов: внучка, хоть и коротконогая, бегала так, что загляденье – спасибо козьему молоку, поленте и мягкому, жирному маринованному угрю, которыми дед без устали пичкал малышку с тех пор, как у нее прорезались первые зубы.

Беда приходила зимой. В этой части света, где все переплелось – земля, море, река, – опускаются такие туманы, что стоят неделями. Иногда, в пору полнолуния, и вовсе не разберешь, день теперь или ночь: бледный перламутровый свет одинаков и ровен, так что либо держи в кармане часы, либо смирись и ложись спать, когда захочется, а поднимайся, когда проснешься. Тут и свихнуться недолго. Вдруг, например, ощутить внутри необъяснимое желание привязать себе камень на шею и броситься в По.

Из-за этих треклятых туманов Петролио в первые годы выбивался из сил, пытаясь уследить за внучкой. Ему даже приходило на ум посадить ее на цепь, как собаку, в особенности после того, как, вдобавок ко всему, малявка научилась самостоятельно отодвигать засов. И стоило деду задремать перед углями в очаге с потухшей трубкой, свисающей из морщинистых губ, или уйти на рыбалку – беглянка срывалась с места, а потом ищи-свищи в этом безбрежном море серых теней.

Накидывая табарро и зажигая фонарь, чтобы пробиться сквозь мглу, Петролио бранился на чем свет стоит – и в то же самое время молил душу своей дочери, чтобы та положила руку на голову непослушной девчонки, уберегла ее от колодцев, помойных ям, лютых ангуан[6], болотных змеев, зыбучих песков, венецианцев и всех прочих напастей, что исстари водятся в здешних краях.

Впрочем, ничего не случалось – вернее сказать, ничего дурного. Петролио всегда находил свою внучку. И как только видел перед собой ее раскрасневшиеся щеки и сверкающие глаза, желание отвесить ей оплеуху тут же проходило. Дед даже не ругался, просто хватал ее за шиворот, почти выдирая из сырой земли, взваливал на плечо или зажимал под мышкой и уносил прочь, не проронив ни слова.

Именно тогда девчонка и получила имя Фумана, что на здешних низинах означает «туман». История умалчивает о том, как ее звали прежде и кто придумал перекрестить – сам Петролио или другой из жителей Вольташирокко. Важно, что с тех пор для всех она была просто Фуманой.

Петролио находил очень странным, что внучка не боится темноты, а, наоборот, словно ждет первых дней осени, когда все утонет в тумане, чтобы снова сбежать неизвестно куда. Вскоре, однако, он перестал размышлять об этом, тем более что убедился на опыте: Фумана изучила берег Канальбьянко, поля и края больших лагун лучше любой охотничьей собаки и опасаться ей нечего.

К тому же, как понял старик со временем, она убегала не куда попало, а всегда шла вдоль дамбы, почти до самого Смергончино, и останавливалась на опушке леса графов Пападополи, в саму же чащу, под вечно сумеречную дубовую сень, заходить не решалась.

Он неизменно находил ее там – сидящую на сырой траве, похожую на камень, обросший мохом.

Фумана не перечила, когда Петролио приходил за ней. Разве что изредка шептала чуть слышно:

– Еще чуточку, деда.

Со своей стороны, Петролио ни разу не спрашивал у внучки, что, черт возьми, она находит приятного в том, чтобы теряться в тумане, и что ее там привлекает. Жизнь научила его простой истине: если можешь обойтись без лишних вопросов, лучше не задавай их.

И вот однажды – Фумане было тогда лет семь, не больше, Петролио мог бы поклясться, – подходя к тому месту, где он обычно ее находил, дед услышал в густом тумане два голоса. Один из них, само собой, внучкин. А вот другой – тоже вроде бы женский – показался старику незнакомым.