Фумана - страница 7

Итак, они дошли до сандоло, спрятанного в гуще тростника на краю долины Моченига. Канальбьянко и По, слишком широкие и глубокие, полные коварных течений и предательских водоворотов, не годились для ночной ловли. В реках жизнь, конечно, присутствует, причем во всем ее изобилии, – однако проносится быстро, мощно, жестоко и неуловимо.

В каналах и тем более в долинах все кажется недвижимым – словно и не обитает ничего в этом бесконечном лабиринте из воды и земли. Но стоит задержаться на последней границе суши и, затихнув на время, прислушаться – и ощутишь в широких просторах, упирающихся в невидимое море, мощную дрожь тысяч жизней, волнение пресной воды, когда она смешивается с солоноватой, близкие и далекие щелчки сломанных веток, шелест листьев, потревоженных человеческой ногой, или чьей-то лапой, или клювом, а то и какой-нибудь потусторонней тварью. А еще – клики уток, цапель и журавлей, то радостные, то жалобные, и тихие всплески рыб и лягушек у поверхности воды, до того застывшей и гладкой, что она представляется разлитым маслом, зеленым хрусталем, гладким изумрудным простором.

Фумана никогда не углублялась одна в долины: она понимала, насколько опасны подобные места для тех, кто не знает их как свои пять пальцев. Заблудиться там – пара пустяков. Нет ни дорог, ни тропинок. К тому же дед много раз объяснял ей, что болото любит менять свою форму: там, где прошлой осенью был канал или огромная, с виду бездонная заводь, через год найдешь лишь островок, поросший травой и кустами.

Нечего и надеяться выбраться оттуда, не умея ориентироваться по звездам или же по особым знакам, которые рыбаки и разбойники испокон века вырезали на стволах высоченных деревьев – либо еще живых, либо уже обратившихся в собственные скелеты и непонятно как вообще ухитрившихся вырасти там, где даже камышу, казалось бы, нелегко удержаться хилыми корешками среди ненадежного ила.

Плыли долго. Дед правил сандоло молча, отталкиваясь длинным шестом от близкого дна или же от травянистого берега одного из маленьких островков, которые они огибали. Казалось, лодка – это игла, а долина Моченига – огромный холст, по которому Петролио искусно и терпеливо выводит узоры изысканной вышивки.

Когда старик убрал шест на дно сандоло и зажег фонарь, Фумана уже не представляла себе, находятся ли они в миле, в десяти милях или всего в нескольких шагах от места отплытия: таинственное блуждание отняло всякое ощущение перспективы; однако непонимание не пугало ее, а наполняло неожиданным и трепетным чувством свободы – тем более что девочка твердо знала: дед никогда не позволит, чтобы с ней случилось что-то плохое.

– А теперь смотри в оба, – произнес Петролио.

И, не прибавив больше ни слова, принялся ловить рыбу, а Фумана – смотреть в оба. Сидя на корме сандоло, она внимательно изучала движения старика, постепенно понимая, на каком отрезке остроги сжимаются пальцы, как медленным и ровным движением, чтобы не спугнуть рыбу или лягушку, следует вытягивать руку, наносить удар и потом извлекать добычу… В то же самое время Фумана вдыхала всей грудью воздух, чувствовала прикосновения ветерка к своей коже и черным, как ночь, волосам – и впивалась глазами в темноту, пытаясь познать ее, приобщиться к ней.

Фумана привыкла проводить в одиночестве целые дни, и разговоры не то чтобы глубоко ей опротивели, а просто казались бессмысленной тратой времени. Но как же трудно было сдержать поток вопросов, которые тогда назойливо вертелись на языке!