Тишина, повисшая в оси, была тяжелее, чем та, что стояла в невесомости. Даже вентиляция, казалось, приглушила свой гул, прислушиваясь.
Алексей смотрел на дверь. Станция молчала. Станция ждала.
— Я сниму блокировку, — сказал он.
Он работал молча, сосредоточенно, пальцы летали по клавиатуре. Стоун висел рядом, буравя взглядом. Ева нервно перебирала волосы. Такаши наблюдал. Лив отвернулась, прижавшись лбом к холодной стене.
Через восемь минут дверь щёлкнула.
— Открыто, — сказал Алексей.
Дверь скользнула в сторону. Из лаборатории пахнуло холодом и чем-то ещё — сладковатым, неприятным запахом, который Алексей не смог сразу распознать. Потом понял: так пахнет озон после короткого замыкания.
Свет внутри был тусклым, аварийным — бирюзовое свечение, которое он видел из туннеля, исчезло. Вместо него горела одинокая лампа над входом, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены.
Первым вошёл Стоун. За ним — Алексей. За ними — остальные.
Тело Маркуса они нашли не сразу.
Он отлетел от того места, где его видел Алексей, — видимо, поток воздуха из открывшейся двери сдвинул его. Теперь он парил в дальнем углу, возле шлюза для утилизации отходов, зацепившись ногой за поручень. Поза была неестественной: спина выгнута, руки раскинуты, голова запрокинута так, что лицо смотрело в потолок.
На лице застыло выражение. Не ужаса. Не боли. Скорее — удивления. Так, будто Маркус в последний момент не понял, что происходит.
— О боже, — прошептала Ева.
Лив ахнула и отвернулась, закрыв лицо руками. Такаши остался в дверях, сложив руки, как будто пришёл на похороны.
Стоун подплыл к телу, осторожно, не касаясь, осмотрел. Затем обернулся.
— Кляйна здесь нет.
Алексей огляделся. Лаборатория была пуста. Только приборы, стойки, разбитые пробирки, плавающие в воздухе осколки стекла. И тело Маркуса.
— Второй выход? — спросил Стоун.
— Шлюз утилизации, — ответил Алексей. — Он ведёт в технический отсек. Оттуда — в жилой модуль.
Стоун выругался.
— Ева, подними записи камер. Все камеры в секторе Б за последние два часа.
Ева кивнула и уплыла. Стоун снова посмотрел на тело.
— Киреев, ты видел Кляйна в лаборатории. Что он делал?
Алексей помолчал. В горле стоял ком. Он сглотнул.
— Стоял. Над телом. С поднятой рукой.
— Что было в руке?
— Не знаю. Что-то светящееся. Цилиндр. Или пробирка.
Стоун нахмурился.
— Ты уверен?
— Я видел то, что видел.
— Это не ответ. Ты был в туннеле, за решёткой, в темноте. Ты мог ошибиться.
Алексей промолчал. Он знал, что не ошибся.
Доктора Кляйна нашли через полчаса.
Он сидел в своей каюте, в жилом модуле, одетый в чистый халат, с аккуратно зачёсанными волосами и выражением глубокой усталости на лице. Когда Стоун вошёл — уже под действием привычной гравитации, шагая по полу, — Кляйн поднял голову и посмотрел на него так, будто ждал.
— Майор, — сказал он. — Я как раз собирался к вам.
Стоун остановился в дверях.
— Доктор, — медленно произнёс он. — Вы знаете, что произошло в биолаборатории?
Кляйн моргнул. Лицо его осталось бесстрастным.
— Я знаю, что там произошла трагедия, — сказал он. — Я был там. Я пытался помочь.
— Помочь? — Стоун шагнул внутрь. — Помочь кому?
— Маркусу, разумеется. — Кляйн снял очки, протёр их о край халата. — Он пришёл в лабораторию, когда я проводил эксперимент. Оступился. Ударился головой. Я пытался оказать первую помощь, но... — Он развёл руками. — У меня не получилось.
— Оступился? — переспросил Стоун. — В невесомости?
