Читать онлайн Атари Астар - Гильдия под мостом

Люди, которые слышали обо мне, обычно ждут, что история начнётся с магии. С вспышки света, с чудовища, на худой конец с таинственного старика на перекрёстке. И каждый раз приходится их разочаровывать. Моя история начинается с дерева, которое не хотело падать.

Это была лиственница у Сухого ручья — старая, в три обхвата, с корой, растрескавшейся, как седло, которое сорок лет не видело жира. Управляющий лорда Эшби присмотрел её ещё весной. Из такого ствола в Ардейле резали мачтовый брус и платили за него столько, что у отца дёргалась бровь, когда он об этом вспоминал. Нам полагалась пятая часть. Пятая часть означала новую кровлю над половиной дома, где спали близнецы, и ещё хватало на сапоги тем, кто вырос из старых. То есть почти всем.

К полудню мы с Бренном допилили рез. Отец стоял в стороне, упёршись руками в топорище, и смотрел не на нас, а на крону. Он всегда смотрел на крону. Говорил, что дерево решает, куда ему падать, задолго до того, как ты взял в руки пилу, и твоё дело — не спорить, а вовремя его понять.

Лиственница, видно, решила что-то своё. Она качнулась, застонала всем стволом, пошла туда, куда мы её клонили, и на середине пути легла кроной в развилку соседней ели. Хрустнули ветки. Сверху посыпалась хвоя, мелкая и рыжая, как ржавчина. А потом всё стихло, и огромный ствол повис над поляной наискось, опираясь на ель, как пьяный на плечо приятеля.

— Назад, — сказал отец. Негромко. Он никогда не кричал в лесу.

Мы отошли. Бренн вытер лицо рукавом и выругался так, как при матери не ругался.

— Вдова, — сказал он.

Лесорубы в Хольдмарке называют так дерево, зависшее на другом. Потому что после таких стволов в деревнях появляются вдовы. Я видел зависшие стволы и раньше, но не такие. Эта лиственница весила больше, чем весь наш дом вместе с нами.

— Подпилим ель, — предложил Бренн. — Обе и лягут.

— Обе и лягут, — согласился отец. — Только одна из них на тебя.

Бренн фыркнул, но спорить не стал. Отец обошёл поляну кругом, не приближаясь к стволу, потом ещё раз, с другой стороны. Я знал, что он делает: читает. Где ель держит крепко, где ветки уже треснули, куда поведёт комель, если его сдёрнуть. Мне было восемнадцать, я валил лес с тех пор, как смог поднять топор, и считал, что читаю деревья не хуже него. Правда была в том, что я читал быстрее. Он — вернее.

— Можно подвести ваги под комель, — сказал я. — Провернуть. Она сама соскользнёт.

— Можно, — ответил отец. — Если стоять под ней, пока она проворачивается.

Я замолчал. Он был прав, и это раздражало сильнее, чем если бы он ошибался.

В итоге сделали по-отцовски: длинная цепь на комель, другой конец — к упряжи Пуговицы, нашей старой кобылы, которая за свою жизнь вытащила из этого леса больше брёвен, чем кто-либо в Тарвене. Мы отвели её так далеко, как позволила цепь — почти к самому ручью. Отец держал повод. Мы с Бренном стояли за его спиной.

Пока цепляли, Бренн успел поговорить о главном. И об этом в ту осень говорили все.

— Шесть дней, — сказал он и толкнул меня плечом. — Вернёшься магом — первым делом спили её взглядом. Сбережёшь отцу нервы.

— Камень деревья не валит, — сказал отец, не оборачиваясь.

— Камень, может, и не валит. А маг…

— Маги сидят в Ардейле и светят фонарями. Ты хоть одного мага в лесу видел?

Бренн не видел. Я тоже. Если не считать Мелли, дочку мельника, которая шесть лет назад прошла Камень, и тот затеплился у её груди — тускло, еле-еле, но затеплился. Мелли уехала в Ардейл, в Службу Наполнения, и к весне прислала матери шаль с кистями и письмо. Письмо читал весь Тарвен по очереди, потому что сама мельничиха грамоты не знала. Там было про комнату с настоящей кроватью, про обеды, про жалованье, которое платят каждый месяц, день в день, а если заболеешь — всё равно платят. В Тарвене с тех пор так и говорили: «Ишь, живёт как Мелли». Это значило: лучше некуда.

Бренн проходил Камень два года назад. Камень остался мёртвым. Бренн потом говорил, что и не надеялся, и почти в это верил.

Я надеялся. Я знал, что Искра бывает у одного человека из сорока, и знал, что это значит для парня из Тарвена: почти ничего. Но надеялся всё равно. Каждый вечер, ложась спать, я прикладывал ладонь туда, где под грудиной, как говорили, прячется Искра, и слушал. Слышно было только сердце.

— Готово, — тем временем произнес отец. — Пошла.

Пуговица налегла на хомут. Цепь дрогнула, натянулась и запела тонко, как струна. Комель лиственницы тронулся с места — на ладонь, на две и заскрипел по земле. Сверху, из развилки, донёсся треск: ель не хотела отдавать добычу.

А потом случилось то, что в лесу случается чаще, чем хотелось бы. Цепь соскочила с комля. Не порвалась — соскочила: кора на лиственнице была старая, отслоилась под звеньями целым пластом. Освобождённый ствол качнулся назад, ель спружинила, и лиственница, крутанувшись вокруг себя, пошла вниз. Не туда, куда её тянули. Туда, где Бренн, отошедший на пару шагов в сторону, нагнулся за брошенным клином.

Я не помню, как решил. Помню, что уже бежал. Помню, что Бренн поднимает голову и смотрит не на ствол, а на меня — удивлённо, с клином в руке. Я врезался в него плечом, как в дверь, которую заклинило, и мы вместе покатились в папоротник.

Земля ударила снизу. Сверху ударило дерево.

Не ствол, конечно. Если бы ствол, я бы сейчас ничего не рассказывал. Ударил сук — толстый, в руку, сломанный ещё в развилке. Он прошёл по спине наискось, от лопатки к пояснице, содрал рубаху и что-то под ней. Земля под нами дёрнулась, когда лиственница легла. Потом стало тихо. Только Пуговица всхрапывала у ручья, да где-то высоко всё ещё сыпалась хвоя.

— Тэйн!

Отец стоял над нами. Я не слышал, как он подошёл.

— Живы, — сказал я в папоротник.

Он поднял Бренна за ворот, как котёнка, поставил на ноги, оглядел и тут же толкнул его в грудь так, что тот едва не сел обратно.

— Я сказал — назад! Я что сказал?

— Я был в стороне! — Бренн побелел. — Она крутанулась, ты сам видел…

— Видел!

Отец отвернулся и сплюнул. Руки у него дрожали — я это заметил, потому что ни разу в жизни не видел, чтобы у него дрожали руки. Потом он присел рядом со мной и потянул к себе мою рубаху.

— Покажи.

— Ерунда.

— Покажи, говорю.

— Ерунда, — повторил я и сел, хотя спина при этом сказала мне всё, что о таком решении думает. — Сук. Царапнуло.

Отец посмотрел на меня долго, тем взглядом, каким смотрел на крону, прежде чем взяться за пилу. Потом кивнул — не соглашаясь, а откладывая спор на потом.

— Цепь, — сказал он глухо. — Кору надо было снять под цепью. Моё дело было.

Бренн открыл рот, закрыл и промолчал. Это «моё дело было» значило больше любых извинений, и мы оба это знали. Отец не извинялся. Никогда. Он просто говорил, чьё было дело.

Мы подошли к лиственнице. Она лежала поперёк поляны, огромная, бурая, пахнущая смолой и сломанной хвоей. Вершина обломилась об ель, но это было неважно: вершину на брус не берут. Комель остался цел, ни трещины. Отец провёл по нему ладонью, от спила до первого сука, долго, словно гладил лошадь.

— Цела, — он хлопнул по коре ладонью. — Цела, зараза.

И вот тут, наконец, засмеялся Бренн. Сначала неуверенно, потом громче, а потом и я засмеялся, хотя смеяться было больно, и даже отец хмыкнул в бороду. Мы стояли втроём над деревом, которое чуть нас не убило, и смеялись, как дураки. Сейчас я понимаю, что так смеются люди, которые только что поняли, что им было страшно.

* * *

Наш дом стоял последним по дороге из Тарвена в лес — дальше начинались только пни и тропы. Длинный, низкий, сложенный отцом из того же леса, который его кормил, с дымом над крышей и вечной поленницей вдоль всей южной стены. Я любил подходить к нему в сумерках: окна уже светились, а из-за двери было слышно столько голосов сразу, что снаружи казалось, будто внутри идёт ярмарка.

Нас было десять. Отец и мать, Бренн, я, Тэсса, Орвин, близнецы Кит и Кэдди, Джем и маленькая Ниа, которой той осенью шёл третий год. Я был вторым по старшинству, и я был не их.

Это никогда не произносилось вслух. Не потому, что скрывали, — в Тарвене все знали, откуда я взялся, а потому, что не было нужды. У матери восемь детей, и один из них не её. Ну и что. У Джема веснушки, а у Кэдди нет. Тоже ну и что.

Мать увидела мою спину раньше, чем я успел снять куртку. Не знаю, как ей это удавалось. Может, по тому, как я вошёл.

— Сядь.

— Мам, это…

— Если ты сейчас скажешь «ерунда», я возьму кочергу.

За всю жизнь она ни разу никого из нас не тронула кочергой, и все это прекрасно знали. Но я сел. С матерью спорить было бесполезнее, чем с отцом: отец хотя бы молчал, пока ты доказывал, а мать просто делала по-своему, пока ты ещё только открывал рот.

Тэсса принесла воду и чистую тряпку. Ей было шестнадцать, и в последний год она вдруг стала ростом с мать и научилась так же поджимать губы.

— Дай я, — сказала она.

— Я сам.

— Ты сам себе спину не промоешь, умник.

— Промою.

— Интересно как. Отрастишь третью руку?

Близнецы захихикали. Я забрал у неё тряпку и попытался. Тэсса стояла рядом, скрестив руки, и смотрела, как я выворачиваю локоть и шиплю сквозь зубы. Потом молча отобрала тряпку обратно. Я не сопротивлялся. Точнее, сопротивлялся, но уже для порядка.

Мать смазала ссадину чем-то, что пахло дёгтем и полынью, и перевязала полосой старой простыни. Спина горела, но если говорить совсем на чистоту, бывало и хуже. Однажды мне в двенадцать лет рассекло топором голень — сам виноват, торопился. Тот шрам остался на всю жизнь. Этот, решил я, пройдёт за неделю. Как раз к Камню.

За ужином говорили только о нём.

— Огонь, — заявил Кит, размахивая ложкой. — У Тэйна будет огонь. Он будет поджигать деревья и сразу их рубить.

— Зачем поджигать, если рубить? — удивилась Кэдди.

— Чтобы быстрее!

— Сгорит же.

— Не сгорит, если быстро рубить.

— Молнии, — сказал Джем очень серьёзно. — Или снег. Пусть сделает снег, чтобы санки.

— Снег сам пойдёт, — сказала мать. — Через два месяца. Ешь.

Орвин молчал. Ему было тринадцать, он два года бегал к старому Лоуэллу, который когда-то служил писарем в Ардейле, и выучился у него читать и считать лучше, чем кто-либо в Тарвене, включая самого Лоуэлла. Орвин ковырял похлёбку и что-то подсчитывал. Я знал что.

— Один из сорока, — выдал он наконец. Не мне — в миску.

— Знаю.

— В прошлом году в Ардейл возили девяносто три человека со всего округа. Два загорелись. В позапрошлом — сто один, загорелись трое. Это меньше, чем один из сорока. Это ближе к одному из сорока пяти.

— Орвин, — сказала мать.

— Я просто говорю.

— Говори про себя.

Орвин замолчал, но посмотрел на меня поверх миски. Я понял, что он хотел сказать. Не «не надейся». Скорее «я посчитал, и мне тоже страшно». Я подмигнул ему. Он отвернулся, но уши у него покраснели.

— Из Тарвена в этом году трое, — сказала мать, чтобы сменить разговор. — Ты, Ханна кузнецова и Пит Рыжий с того конца.

— Пит загорится, — сказал Бренн с полным ртом. — Он и так вечно горит. Особенно ушами, когда Ханну видит.

Тэсса прыснула в кружку. Кит спросил, что значит «горит ушами», и получил от Кэдди локтем в бок, потому что Кэдди в девять лет знала всё. Отец ничего не сказал, но я видел, что он улыбается в бороду.

В Тарвене проводы к Камню были почти праздником. Кандидатам повязывали на рукав красную ленту, чтобы в Ардейле видели, откуда они. Вся деревня выходила к мельнице смотреть, как отъезжает телега, и каждый считал своим долгом дать совет: не бойся, не дыши, дыши глубже, думай о хорошем, ни о чём не думай. Возвращения встречали тише. Возвращались почти все.