Решение созрело кристально ясным и неотвратимым. Он не будет никому ничего доказывать. Он не станет пророком или первооткрывателем. Он был и оставался одиночкой. Но его одиночество теперь имело направление. Оно вело вглубь.
На этот раз это не было туристической вылазкой. Это была экспедиция. Он продал часть ненужного теперь хай-тек снаряжения, докупил другого: невероятно прочные, но легкие тросы из арамида, компактные, но калорийные пайки, лучшее оборудование для скалолазания и подводного плавания (он помнил о сифонах). Он изучал геологические карты Северного Урала, ища другие возможные входы в систему. И главное — он готовил «дары». Не бусы для дикарей, а информацию. Распечатки последних научных статей по квантовой физике, нанотехнологиям, бионике. Записи лекций великих умов. Флешки с моделями новейших двигателей и материалов. Он не знал, нужно ли им это, но он должен был предложить обмен. Диалог. Не как турист, а как… посол. Пусть даже самопровозглашенный и никем не уполномоченный.
Перед отъездом он взял в руки кристалл. «Гномочудь», — прошептал он. Слово стало ключом, паролем, мантрой.
Он оставил ключи соседу, отправил Маше короткое смс: «Уезжаю надолго. Не волнуйся. Это важно». Он знал, что она воспримет это как очередной побег сумасшедшего. Возможно, она была права.
Но когда поезд снова уносил его на восток, прочь от суеты, к молчаливым горам, Антон впервые за два месяца почувствовал не боль и тоску, а странное, тревожное спокойствие. Он не бежал от своей жизни. Он ехал к своей настоящей судьбе. Обратно в тишину. Обратно в чертоги Рода Земного. Обратно к тем, кто смотрит на звезды, не поднимая головы к небу, а вглядываясь в глубины камня. Он возвращался к Гномочуди.
Последний перегон на стареньком «УАЗике», нанятом у вечно хмурого, но словоохотливого водилы из ближайшего к горам поселка, Антон проделал в состоянии, близком к трансу. Лес, сначала редкий и березовый, затем все более густой, темный, елово-пихтовый, смыкался над дорогой, словно пытаясь захлопнуть за ним последнюю дверь в обычный мир. Воздух, пахнущий хвоей, сыростью и прелыми листьями, был для него теперь не просто запахом природы, а ароматом Порога. Каждый знакомый поворот, каждый валун, отмеченный в памяти, бил по нервам, как набат. Сомнения, мучившие его в Москве, здесь, в этой древней тишине, рассыпались в прах. Он не просто хотел вернуться. Он должен был вернуться.
Водила, бросивший на его перегруженный рюкзак испытующий взгляд, пробурчал: «Один, в эти места, на столько дней? Охота, что ли? Медведей ищешь?». Антон лишь мотнул головой: «Нечто поинтереснее». Больше расспросов не последовало.
Он высадился у старой лесовозной тропы, заросшей почти до невидимости. Машина, фыркнув, развернулась и исчезла в облаке пыли. И снова он остался один. Но на этот раз одиночество было наполненным, целевым. Он проверял снаряжение, не столько из необходимости, сколько чтобы унять дрожь в руках — не от страха, а от предвкушения.
Дневной переход, который в прошлый раз дался с трудом, теперь пролетел незаметно. Ноги сами находили дорогу, тело, отвыкшее от нагрузок в городе, вспоминало ритм и выносливость. Он шел не как турист, а как паломник, возвращающийся к святыне. И когда перед ним, в складке меж двух скальных выступов, покрытых мхами и цепкими корнями, зияло знакомое черное «Каменное Горло», сердце его не сжалось от страха, а наполнилось странным спокойствием. Он был дома. У одного из его порогов.
