Гон - страница 4

– А как лоси дуреют, когда «гонят»! Ууу...

– Гонят? – переспросила Женя.

Старик рассмеялся.

– Это мы, охотники, так период гона называем. Смекаете, о чём я? – он многозначительно подёргал бровями.

– Кажется, смекаю, – кивнула она, смущённо хихикнув.

– Так вот, – продолжал Степаныч, – в это время они землю в дупель изрывают, деревья мочалят… А ревут-то, ревут! Неистово, утробно, с придыхом. Будто и не ревут вовсе, а стонут. Мол, бабоньки, а вот и я, жених пришёл! А ему в ответ фырканье со всех сторон – лосихи отзываются. Но выбирает бык всегда одну – гарема не терпит.

«Хороший зверь, порядочный» – с одобрением подумала Женя.

– А запах какой стоит – мама не горюй! – не унимался Степаныч.

– Это ещё почему? – удивилась Женя.

– Ну как же, территорию метит! Запашина такая, что даже не всякий пёс за «гонимым» лосем пойдёт! Разве что мой Атаман… Тот ничем не брезгует, настоящий охотничий пёс. Правда, теперь старый стал – как и я, – улыбнулся он с самоиронией.

И как журналистка ни пыталась вернуть разговор к теме предстоящего репортажа – и наводящими вопросами, и намёками, – охотник оставался верен сохатым.

– А вы знали, что у лося нет желчного пузыря? – произнёс он с видимым знанием дела. – А так – нет и всё! Не предусмотрено природой. Оттого и лупит мухоморы как миленький – и хоть бы хны, живёхонький!..

Шли часы, старенький УАЗик всё трясся и пылил снегом по таёжному бездорожью. Жене даже стало казаться, что они ездят по кругу: вот этот покосившийся кедр они уже видели, а выпорхнувшие из-под колёс рябчики были точь-в-точь как те, которых они чуть не задавили какое-то время назад.

Поэтому, когда Степаныч наконец произнёс: «Ну вот и приехали!», девушка с нетерпением припала к окну. И то, что она увидела, повергло её в откровенное замешательство.

2

Ещё в поезде, так и не сумев заснуть из-за шумевшей в соседнем купе компании, Женя выскользнула в тамбур за глотком свежего воздуха. И остановилась, поражённая: стены и потолок, будто оспа, были густо усыпаны мелкими ледяными наростами; пол под ногами белел, точно свежая скатерть; а двери с обеих сторон вагона надёжно подпирали высокие, по колено, снежные заносы. Она невольно ощутила себя пленницей морозильной камеры в старом советском холодильнике.

«Не на южный курорт, однако, едем…» – с самоиронией подумала она и плотнее закуталась в тёплую куртку.

На белой стене, вместо привычной переходной двери – это был последний вагон, – виднелось небольшое окно, обтянутое бархатной тканью мороза. Женя прижала к нему ладонь, и оно с неохотой, от тепла человеческой руки, обнажило кусочек таинственного ночного мира, убегающего по обе стороны от железнодорожного полотна.

Она с любопытством припала к оголившемуся холодному стеклу, но кроме собственного отражения в тусклом свете тамбурной лампочки ничего не увидела. И только приглядевшись сквозь саму себя – два усталых сонных глаза – различила вылетающую из-под вагона одинокую рельсовую ленту, которую тут же с пугающей жадностью пожирала темнота.

В груди что-то сжалось, Женю передёрнуло: но от холода ли?

Туду-туду. Рельсовый стык. Первая пара колёс.

Туду-туду. Вторая.

Вспомнилось, как мама в детстве делала массаж...

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы...

Ехал поезд запоздалый...

Туду-туду, туду-туду...

Она всматривалась в чёрную стену таёжного леса, разделённую узкими путями. Время от времени на ней загорались огоньки крошечных станций: точно редкие воспоминания, они вспыхивали на мгновение и тут же гасли. Монотонный стук колёс странным образом успокаивал воспалённое бессонницей сознание, и Женя размышляла о закономерной прямолинейности жизни, которая, подобно поезду, движется только вперёд.