Читать онлайн Ирина Васильева - Громче сердца.

Пыль танцевала в косых столбах апрельского солнца, пробивающихся сквозь высокие окна актового зала школы 42. Внизу, на сцене, пахло старым бархатом кулис и высохшим клеем от декораций к прошлогоднему Новому году. Для любого другого человека этот запах означал бы скуку, конец учебного дня и желание поскорее сбежать домой. Но для Алисы Морозовой это был запах свободы.

Она стояла ровно по центру сцены, там, где деревянный настил чуть заметно прогибался под ногами. На ней была бесформенная толстовка старшего размера, капюшон которой она натянула низко на лоб, хотя вокруг не было ни души. Руки она спрятала глубоко в карманы мешковатых джинсов. Если бы кто-то увидел её сейчас со стороны — например, из глубины пустого зрительного зала — он принял бы её за тень или случайный реквизит. Алиса привыкла быть невидимой. Это был её главный талант, доведенный до автоматизма: входить в класс так, чтобы стулья не скрипели, проходить по коридору, не задевая чужие рюкзаки, отвечать у доски таким тихим голосом, что учителя переспрашивали «что?», просто чтобы отвязаться.

Но здесь, в гулкой пустоте актового зала, правила менялись.

Алиса закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, который казался густым и сладким. Она представила, что стены зала раздвинулись. Что вместо облупившейся зеленой краски на потолке над ней раскинулось ночное небо, а вместо рядов потертых кресел перед ней лежит весь город — спальный район Заречье, дымящие трубы старой котельной, огни заправки на выезде. Весь мир.

И тогда она запела.

Это не было похоже на пение скромной семнадцатилетней девочки. Звук, вырвавшийся из её горла, разорвал сонную тишину пыльного зала. Он не летел — он бил. Мощное, глубокое сопрано, которому было тесно даже под куполом высотой в два этажа. Первая нота дрожала от сдерживаемой мощи, вторая взлетела вверх чисто и пронзительно, заставив тонко зазвенеть оставленную кем-то на краю рампы стеклянную банку с кисточками. Алиса вкладывала в эту импровизацию всё то, чего нельзя было сказать словами. Свою усталость от необходимости всегда улыбаться учителям. Свой гнев на отца, который звонил раз в месяц из другой страны и спрашивал только об оценках. Свой страх перед будущим, которое казалось серым бетонным забором без единого просвета. Её голос заполнял каждую щель, обвивался вокруг ржавых штанкетов, оседал на складках тяжелого красного занавеса. Это был звук совершенно другого человека — огромного, свободного и абсолютно бесстрашного. В мире Алисы существовало строгое правило: этот человек существовал только здесь, между сценой и последним рядом. За дверями зала, в реальном мире, жила другая Алиса — та, которая опускает глаза при разговоре и извиняется, если кто-то наступает ей на ногу.

— Ничего себе акустика.

Голос прозвучал совсем близко — снизу, из партера, второй ряд. Звук оборвался мгновенно, словно перерезали струну. Банка с кисточками дрогнула и покатилась по наклонному полу сцены, глухо стуча о доски. Алиса резко открыла глаза. Сердце, секунду назад работавшее как мощный двигатель, пропустило удар и ухнуло куда-то в живот. На спинке кресла сидел парень. Судя по тому, как вольготно он расположился — одна нога заброшена на колено, гитара в старом потрескавшемся чехле прислонена к соседнему сиденью — он сидел там уже несколько минут. Просто слушал.

У Алисы перехватило дыхание. Горячая волна стыда обожгла шею и поползла к ушам. Ей захотелось провалиться сквозь сцену, стать пылью в луче света, испариться. Хуже этого могло быть только землетрясение прямо сейчас, которое похоронило бы школу вместе с ними.

— Прости, я я думала, тут никого, — выдавила она. Голос, минуту назад способный заполнить стадион, теперь звучал как комариный писк. Обычный голос тихой девочки.

Парень медленно поднялся. Он был высоким, почти доставал макушкой до края авансцены. Длинные темные волосы падали ему на лицо, но когда он тряхнул головой, Алиса успела заметить острые скулы и внимательные, насмешливые карие глаза. Одет он был в черную футболку с логотипом какой-то старой рок-группы, которую затерли до дыр на рукавах, и рваные джинсы. От него пахло дождем, озоном и дешевым табаком. Он поднял руки в примирительном жесте, но смотрел не на неё, а куда-то в пространство перед собой, будто переваривая услышанное.

— Не извиняйся, — хрипло сказал он. — Я вошел через боковую дверь. Мистер Кравец забыл закрыть подсобку трудовиков. Ты реально думала, что тебя никто не слышит? При такой-то подаче?

Алиса сжалась еще сильнее. Подача. Слово вонзилось иглой. Так говорят педагоги по вокалу, критикуя тех, кто берет слишком много воздуха. — Извини, мне пора, — быстро сказала она и шагнула в сторону кулис, намереваясь схватить свой рюкзак и исчезнуть навсегда. Может, перевестись в другую школу. Или уехать в другой город. Лучше — на другую планету.

— Стой, — его голос изменился. Исчезла легкая издевка, осталась только сухая констатация факта. — Подожди. Алиса замерла. Ноги отказывались бежать. Этот тон сработал лучше любой физической силы.

Парень закинул ремень тяжелой гитары на плечо. Инструмент издал низкий, недовольный гул. Он подошел к лестнице, ведущей на сцену, и начал подниматься. Старые ступени предательски скрипели под его тяжелыми ботинками. Каждый шаг отдавался в груди Алисы ударом молота. Когда он ступил на сцену, показалось, что пространство съежилось. Зал внезапно стал маленьким, а парень — огромным.

— Марк Соколов, — представился он, останавливаясь в паре метров от неё. Слишком близко для незнакомцев. — Выпускной класс. Меня отчисляют из третьей четверти четвертой школы за драку, поэтому я теперь ваш новый сосед. Рад знакомству.

Он протянул руку. Ладонь была широкой, мозолистой на кончиках пальцев — след от гитарных струн. Алиса растерянно посмотрела на его руку, потом на свое укрытие в тени кулис. Правила общения гласили: нужно пожать руку, буркнуть имя и убежать. Но ноги словно вросли в пол сцены. Кеды казались приклеенными к дереву.

— Алиса, — прошептала она и вложила свою ледяную ладонь в его руку. Его рукопожатие было крепким, но осторожным. Он не пытался причинить боль, он просто обозначал присутствие.

— У тебя внутри живет лев, Лисенок, — серьезно сказал Марк, отпуская её руку. — А ты прячешь его в кладовке и делаешь вид, что это домашний хомяк. Зачем?

Лисенок. Никто никогда не называл её так. Это было дерзко, фамильярно, но почему-то совершенно не обидно. Скорее, неожиданно точно.

— Я я не умею громко, — соврала она, глядя на свои кеды. Левая шнуровка развязалась. — То есть это случайно вышло. Перенервничала.

Марк тихо, коротко рассмеялся. Смех у него оказался теплым, вопреки резкому образу

.— Случайно горы не сдвигают. И банки с кисточками тоже. Я стоял за дверью минуты три. Думал, магнитофон забыли выключить. Решил проверить, кто включил AC/DC в кабинете литературы.

Алиса почувствовала, как краска снова заливает лицо. Три минуты. Он слышал всё. Начало, середину, ту часть, где голос срывается от эмоций. Он видел её настоящую.

— Тебе сколько лет? — спросил он, переводя взгляд на её лицо.— Семнадцать.

— Мне восемнадцать. Значит, иерархии нет. Можно говорить нормально. Почему ты боишься сцены? Боишься людей? Они же мягкие, их легко растолкать.

Вопрос был настолько прямым, что у Алисы пропал дар речи. Обычно люди обходили тему её молчания стороной, делая вид, что всё в порядке. Марк врезался в запретную зону без предупреждения.— Я не боюсь, — механически ответила она заготовленную фразу. — Просто не люблю внимание.— Брешешь, — отрезал Марк. — Тот, кто не любит внимание, поет фальцетом в ванной, пока шумит вода. Ты перекрываешь диапазон Земфиры и тянет на Агилеру. Ты любишь внимание больше всего на свете, просто тебе страшно, что они увидят тебя настоящую и уйдут. Классический синдром отличницы.

Он говорил жестко, но в его глазах не было злобы. Было любопытство исследователя, нашедшего редкий минерал. — Кто такая Агилера? — глупо спросила Алиса, пытаясь выиграть время.

— Неважно. Важно другое. Слышала про конкурс?

Слово «конкурс» ударило под дых. Алиса вздрогнула, как от удара током. Образ темного зрительного зала, слепящих софитов и собственного беззвучно открывающегося рта, потому что слова песни вылетели из головы, вспыхнул перед глазами так ярко, что пришлось зажмуриться. Гул сотен голосов. Тяжелый, давящий смех откуда-то сверху. Красная точка лазерной указки, пляшущая на её белой блузке. Она сделала непроизвольный шаг назад, ближе к спасительному занавесу.

— «Новая волна улиц»? — сипло переспросила она. — Да, объявление висело внизу.

— Гран-при — запись на студии Соколова и ротация на областном радио, — продолжил Марк, проигнорировав её бледность. — Полуфинал через две недели. Финал — через месяц. Команды собирают уже сегодня. Он сделал паузу, внимательно изучая её реакцию. Алиса старалась дышать носом, считая до четырех, как советовал школьный психолог. Раз-два-три-четыре. Вдох. Раз-два-три-четыре. Выдох. Главное — не показывать панику.

— Мне нужен вокалист, — Марк кивком указал на гитару у своих ног. — Барабанщица есть на примете — психичка из параллельного, лупит так, что штукатурка сыплется. Басиста найду. Но вокал Вокал решает всё. Я искал неделю. Ходил по репетициям кружков, слушал этих ваших любителей петь под Эд Ширана. Пластмасса. Сахарная вата. А потом услышал твой рев отсюда, с улицы. Думал, динамики выносит.

Он замолчал. Солнце переместилось, и теперь свет упал прямо на лицо Алисы. Скрыться в тени больше не получалось.

— Стань фронтменом моей группы, — сказал Марк буднично, словно предлагал разделить плитку шоколада. — Мы порвем этот город. А потом поедем дальше.

Воздух в зале вдруг закончился. Алиса хватала его ртом, но грудь ходила впустую. Фронтмен. Группа. Сцена. Все эти слова были синонимами пытки. — Я не могу, — выпалила она быстрее, чем успела подумать. — Нет. Никогда.

Марк приподнял одну бровь. Его самоуверенность дала первую трещину удивления.

— Почему? Время детсадовских утренников прошло. Там можно было забыть слова. Здесь нужно просто открывать рот под качественную фанеру или живой бэнд. Справишься.

— Дело не в словах! — голос Алисы сорвался на крик, эхом отразившись от потолка. Она сама испугалась своей внезапной громкости и тут же осеклась, перейдя обратно на шепот. — Я не выйду туда. Перед людьми. Я я однажды уже пыталась.Она ненавидела себя за эту слабость. За то, что оправдывается перед каким-то новеньким, которого видит впервые в жизни. Перед парнем, который выглядит так, будто спит в багажнике своего басиста.

Марк перестал улыбаться. Он скрестил руки на груди, опираясь бедром о край пианино, стоящего у кулис. Дерево жалобно скрипнуло.

— Расскажешь? — спросил он тише. — Иногда помогает выгрузить мусор из головы. Мой отец говорит, что невысказанные мысли гниют и превращаются в язву.

Откуда в нем эта странная, режущая откровенность? Алисе хотелось нагрубить ему, послать подальше, бросить «это не твое дело». Но вместо этого она опустилась на край сцены, свесив ноги в темноту зрительного зала. Ноги дрожали. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную пустоту.