Громче сердца. - страница 7



— Так не работает, Лисенок, — он схватил её за локоть. Хватка была сильной, почти болезненной, но не грубой. — Мы заключили сделку вчера. Ты дала слово. Слово вокалиста стоит дороже автографа.

— Сделка была на репетицию! — зашептала она яростно, оглядываясь по сторонам, боясь, что их услышат. — Просто поиграть в гараже твоего дяди! Я не подписывалась на публичную порку перед всем городом!

— Никто не подписывается, — отрезал Марк, притягивая её ближе к себе, чтобы их разговор тонул в шуме толпы. — Знаешь, почему большинство великих историй начинается с отказа героя? Потому что страх — это нормально. Страх означает, что тебе есть что терять. Вот если бы ты сейчас прыгала от радости и кричала «ура, слава», я бы развернулся и пошел искать другую вокалистку. Та, кому нужна слава — посредственность. Ей нужны лайки. А мне нужен тот, кому больно молчать. Тебе больно молчать, Алиса?

Вопрос повис между ними. Шум школьного коридора вдруг стал глухим, далеким, как шум прибоя за толстым стеклом. Алиса замерла. Больно ли ей молчать? Каждый раз, когда она проходила мимо компании смеющихся одноклассников и хотела вставить шутку, но проглатывала её. Каждый раз, когда учителя спрашивали её мнение, а она лишь пожимала плечами. Каждый вечер, когда мелодия рождалась в груди, требуя выхода, и умирала там, задавленная ладонью. Да. Это было невыносимо больно.

— Я боюсь, — выдохнула она. Впервые за много лет она произнесла это вслух другому человеку. Голос сорвался. — Я до смерти боюсь, что они снова начнут смеяться.

Марк долго смотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было жалости. Жалость оскорбляла. Там было понимание хирурга, который видит сложный перелом.

— Пусть смеются, — наконец сказал он очень тихо, веско, выделяя каждое слово. — Смех — это реакция на непонятное. Когда толпа видит кого-то настолько настоящего, что это ранит их самолюбие, у них есть два пути: либо признать твое превосходство, либо захохотать, чтобы защитить свое эго. Пусть выбирают смех. Наша задача — заставить их заткнуться на середине куплета. Не криком. Качеством. Он отпустил её локоть, но остался стоять вплотную.

— Десять дней, Алиса. До закрытия регистрации. За эти десять дней мы должны стать монолитом. Железобетонной стеной. Чтобы когда ты выйдешь туда, — он махнул головой в сторону сцены, — позади тебя стояли не трое школьников с инструментами. Позади тебя будет армия. И тогда сцена станет твоей броней, а не эшафотом. Поняла?Алиса судорожно кивнула, не доверяя своему голосу. Внутри боролись паника и странное, пьянящее чувство защищенности. Рядом с Марком страх не уходил, но он становился структурированным. Прирученным.

— Хорошо, — Марк удовлетворенно кивнул. — Тогда план действий. Сейчас расходимся. Идешь домой. Жрешь всё, что найдет в холодильнике твоя мама — мозгу нужны углеводы. Читаешь свои тексты. Выписываешь темы, которые реально жгут тебя изнутри. Предательство? Одиночество? Ненависть к этим стенам? Мне плевать, пусть это будет песня о том, как бесит школьная форма. Главное — правда. Он говорил быстро, чеканя фразы, будто отдавал приказы спецназу.

— В шесть вечера встречаемся у старого кинотеатра «Рассвет». Пойдем собирать остальных. Даня сидит в серверной компьютерного клуба, будем выковыривать его оттуда ломом. Ника лупит грушу в подвале секции бокса. Барабанщик — это половина ритма сердца группы, придется попотеть, чтобы она согласилась играть наши сопли. — А бас? — зачем-то спросила Алиса, хотя минуту назад хотела сбежать.