Хранитель пчёл - страница 2

Во время вынужденных остановок он снова и снова поднимал глаза к небу. Стоило ему взглянуть туда, как и мысли устремлялись ввысь; порой в то утро они почти достигали подножия Божьего престола. Он понимал, что отдал бы всё на свете, лишь бы вернуться домой, опуститься на колени перед матерью, положить голову ей на колени и прибегнуть к единственному средству, которого ещё не испробовал: просто, по старинке, попросить у Бога помощи, которой не смог получить от людей.

Наконец он добрался до пальм и роз, мушмулы и апельсиновых деревьев, до склонов, покрытых виноградниками, — туда, где начинались возделанные земли, кормившие обитателей горной вершины. На сады, отягчённые цветением, он смотрел почти с отвращением. Он так устал. Воздух был до дурноты сладок от пронзительного, неотступного благоухания. Он с раздражением думал, как хорошо было бы найти хоть одно место, где глаза могли бы отдохнуть, где кроваво-красная вспышка не будила бы горьких воспоминаний. Но вокруг камней на склоне, возле возделанных клочков земли, на которых росло каждое дерево, всё так же упрямо полыхало пламя «индейского воина». Наконец он дотащился до подъездной дорожки, поднялся по ступеням перед входом и сделал то, чего обычно не делал.

Вся территория и боковые веранды были предоставлены больным, но раненым солдатам не полагалось разваливаться на плетёных диванах возле главных дверей. Как раз сбоку от входа, под широким окном, стоял диван — первое место, где можно было прилечь. Поднимаясь по ступеням, он мельком взглянул на несколько незнакомых автомобилей, затем направился прямо к дивану и вытянулся на нём. Некоторое время он лежал, не сознавая ничего вокруг.

Поначалу голоса по ту сторону окна оставались для него просто голосами. Но постепенно сердце успокоилось, жжение в груди ослабло, утомлённые руки и ноги расслабились, и он понял: по списку зачитывают одно имя за другим; за каждым именем стоит человек, чьё состояние обсуждают и чью дальнейшую судьбу сейчас решают. И всё же он не сообразил, что после фамилий на «Джей», «Кей» и «Эл» скоро дойдёт очередь до «Эм». Он так долго прожил в госпитале, так привык к своей комнате, к сёстрам, к распорядку и знакомым товарищам, что это место стало ему домом — единственным домом на земле. Все были добры к нему. Ему не в чем было упрекнуть ни врачей, ни сестёр. Они сделали всё, что могли, и он тоже сделал всё, что мог; но факт оставался фактом: лучше ему не становилось, а в последнее время появились сомнения, не ухудшилось ли его состояние по сравнению с тем, в каком он сюда прибыл. И вдруг, словно неожиданный удар, отчётливо прозвучало его собственное имя — тем холодным, безличным тоном, каким деловые люди обсуждают деловой вопрос, заботясь лишь о наибольшем благе для наибольшего числа людей. Он не помнил, чтобы когда-нибудь слышал своё имя произнесённым именно так. Ему показалось, что он уже не человек, а всего лишь предмет. И тут он понял: обсуждают, куда этот предмет деть. Он услышал, где поступил на службу, где воевал, какие получил награды, услышал описание своих ран — всё это произносилось так монотонно, что стало ясно: кто-то бубнит, читая записи из книги. Затем другой, более оживлённый голос спросил:

— Как давно МакФарланд здесь?

Ответ был:

— Немногим больше года.

Последовал новый вопрос:

— Источники ему помогли? Ему лучше?

И ответ: