Читать онлайн Надежда Кнельзен - Индиго. Последняя надежда

1988 год.

Лето уже заметно перевалило за свою яркую, шумную середину. Трава у дороги местами выцвела, листья на деревьях потемнели по краям, и даже солнце светило как-то ленивее, словно тоже знало, что сезон идёт к концу. Воздух ещё держал жару, но в ней было ощущение, что всё хорошее случилось где-то раньше и не здесь.

Дом встречал не скрипом, а молчанием. Старые дома сразу выдают свой возраст: жалуются половицами, ворчат дверными петлями, глухо отзываются трубами. Этот же молчал так, будто выжидал. Внутри было прохладно и сухо, но воздух казался тяжёлым от времени, которое здесь копилось годами и оседало на всём тонким слоем пыли.

Это был бабушкин дом, выцветший, отделённый от города полосой леса, словно нарочно спрятанный от людей. Ещё совсем недавно она жила здесь, но теперь, спустя несколько месяцев после смерти, её образ в памяти Афеи уже начинал распадаться. Зато последний приезд сюда прошлой осенью врезался в память особенно ясно. Тогда бабушка, словно чувствуя близкую смерть, о чём-то долго говорила с отцом. Афея не знала, о чём именно шёл разговор, но была уверена, что бабушка догадывалась, через какие трудные времена проходит их семья.

Отец называл переезд шансом, но Афея не называла его никак. Она вообще редко давала названия тому, что не могла изменить. Так было проще не привязываться. Ведь если ты не даёшь имени, оно будто не становится реальным.

Они только занесли первые коробки, а мать уже начала раскладывать посуду по полкам. Отец возился с телефоном, отходил к окну, возвращался, снова смотрел на номеронабиратель, но так и не решался набрать номер. Его плечи были напряжены так, как бывают напряжены у людей, которые стараются не показывать страх и этим только сильнее выдают его.

Зайдя внутрь, Афея сразу поднялась на второй этаж. Наверху было меньше голосов, меньше чужого движения, меньше ощущения, что ты стоишь у кого-то на пути.

Её новая комната, бывшая спальней бабушки, встретила её запахом пыли. Полки в шкафу были пустыми, а на стенах оставались бледные прямоугольники, следы от картин, снятых несколько лет назад. На подоконнике лежала тонкая полоска пыли, которую не тревожил даже сквозняк. Дом будто удерживал воздух внутри себя.

Афея поставила рюкзак на пол и огляделась. Комната была больше, чем она ожидала, но это не делало её лучше. Пустота в ней не казалась свободой, скорее напоминала о том, что здесь до неё никто не собирался оставаться надолго. У стены стояла узкая кровать с тёмным деревянным изголовьем. Матрас был накрыт старым покрывалом с выцветшим узором. Рядом стояла прикроватная тумбочка с царапинами на углах, словно её годами двигали с места на место. Под окном висели тяжёлые шторы.

Афея подошла к окну и чуть отодвинула одну из штор. Во дворе виднелась неровная площадка с клочками сухой травы, песочницей и старой качелей, цепи которой едва заметно шевелились от ветра. Дальше начинался лес – тёмный, густой, слишком близкий. Возникало ощущение, что дом не просто стоит рядом с лесом, а вдавлен в него со всех сторон.

Ей не нравились такие комнаты. В них всегда приходилось начинать с нуля: заново раскладывать вещи, заново запоминать, где скрипит пол, как закрывается окно, какой угол ночью кажется особенно чужим. В каждом новом доме сначала возникало чувство, будто стены к тебе присматриваются, и только потом уже ты к ним.

Её внимание медленно перешло к мебели, особенно к тому, что обычно хранило забытые вещи. В углу у двери стоял старый комод. Он выглядел не как часть обстановки, а как предмет, который оставляют не из пользы, а потому что «это же бабушкино».

Афея подошла к нему, выдвинула верхний ящик и начала поочерёдно доставать старые вещи. Сначала она вынула салфетки, уже помятые и пожелтевшие от времени, следом перебрала рассыпавшиеся по дну пуговицы, затем взяла в руки баночки с лекарствами и прочитала выцветшие названия на этикетках. После этого Афея достала несколько старых тетрадей и полистала их. Все страницы были исписаны разными записями. Где-то между строк проступали набросанные ручкой очертания лиц, кое-где тянулись длинные столбцы цифр. Какая-то взрослая, непонятная ерунда.

Наконец она взяла альбом, лежавший под стопкой тетрадей. Перелистывая страницы, Афея разглядывала фотографии, о которых раньше никто никогда не говорил. На большинстве снимков была изображена молодая пара с ребёнком. Где-то они были в компании множества людей, где-то мужчина качал маленького сына на качелях, где-то пара с ребёнком стояла на фоне леса.

«Отец», – подумала Афея, глядя на маленького мальчика. Она очень редко видела его смеющимся или хотя бы просто улыбающимся. На этих же фотографиях он улыбался всегда. Афея многое бы отдала, чтобы отец снова мог так же смеяться в кругу семьи.

Её удивило, что на всех снимках отцу было не больше трёх-четырёх лет. Будто после этого в семье пропал всякий смысл делать семейные фотографии.

Перелистнув ещё несколько страниц, Афея вдруг заметила, что одна из них легла как-то неестественно. Она остановилась, вернулась назад и присмотрелась внимательнее. К фотографии, на которой был изображён дедушка Афеи, скотчем был прикреплён маленький свёрток бумаги. Афея осторожно отлепила скотч и развернула лист.

«Чудеса в сердцах».

Фраза выглядела странно. К листу была прикреплена тонкая цепочка с кулоном.

Афея вытянула её и замерла. На ладони лежал кулон в виде совы, выполненный с неожиданной тщательностью: чёткие крылья, маленький клюв, круглая голова. В глаза были вставлены чёрные камни. На грудке ещё несколько, уложенных так ровно, будто эту вещь делали не на продажу, а для кого-то конкретного. Кулон оказался тяжелее, чем должен был быть.

Афея повертела его в пальцах. Камни не сияли ярко, но давали плотный, тускловатый отблеск. В украшении было слишком много веса, слишком много внимания к деталям, слишком много ощущения, что оно не случайно оказалось именно здесь.

Она поднесла кулон ближе к лицу. Металл был холодным, словно его только что вынесли из тени. Афея снова посмотрела на лист.

«Чудеса в сердцах».

Слова неприятно цеплялись за мысль. В чудеса она не верила. Чудеса это то, о чём любят говорить, когда не хотят смотреть на вещи прямо. А реальность Афеи была простой: если тебе что-то обещают, значит, чего-то от тебя хотят; если тебе улыбаются, значит, ждут, что ты поверишь; если тебе говорят «всё будет хорошо», значит, будет плохо, просто не сейчас.

И всё же кулон лежал на её ладони так, будто давно её ждал.

Она надела цепочку на шею, и металл коснулся кожи. Холод скользнул по ключицам и ушёл ниже, оставив под рёбрами неприятное ощущение. Афея резко вдохнула, но кулон не сняла. Упрямство было её самой надёжной привычкой: если вещь пытается её напугать, она не доставит ей этого удовольствия.

Она сложила записку, сунула её в карман джинсов и вышла из комнаты. Если не показать родителям сейчас, потом обязательно скажут, что она снова что-то скрыла. В этом доме, как и в предыдущих, обвинения обычно находили её быстрее, чем помощь.

На первом этаже шумела кухня: мать переставляла тарелки, открывала и закрывала дверцы шкафов. Отец говорил по телефону вполголоса. Он стоял у окна, отвернувшись так, словно сам разговор нельзя было видеть.

Афея остановилась на пороге кухни.

– Я нашла кое-что в комнате.

Мать не обернулась.

– Афея, не сейчас, – сказала она.

– Это бабушкино, – добавила Афея. – И там была записка.

Отец на секунду замолчал, но потом снова заговорил. Значит, это не было важно. Всё, что приносила Афея, оказывалось неважным, если не решало проблемы отца.

Мать наконец повернулась. Лицо у неё было собранное, усталое, с тем выражением, которое не располагает к разговору, а заранее готово его прекратить.

– Что ты нашла? – спросила мать.

Афея подняла кулон, чтобы его было видно. Мать скользнула взглядом по сове и сразу потеряла интерес.

– Украшение? – сухо сказала она. – Положи в коробку. Потом разберёмся.

– Там написано, – Афея достала записку и развернула. – «Чудеса в сердцах».

– Господи, Афея, ты серьёзно? – Мать устало вздохнула. – Мне сейчас не до твоих находок. Не мешай.

Слова «не мешай» звучали в её жизни чаще, чем «как ты».

– Иди лучше к Агнес, – продолжила мать, и голос стал жёстче. – Она сидит одна, а ты тут с бумажками.

Агнес. Та, которую можно было вписать в любой разговор, даже если он начинался с Афеи.

– Я просто хотела показать, – сказала Афея. – Это было спрятано. Не просто валялось.

Но мать уже отвернулась.

– Афея, хватит. Помоги сестре. И не начинай.

«Не начинай» означало не задавай лишних вопросов, не заставляй взрослых чувствовать себя виноватыми, не требуй внимания, не усложняй.

Афея стиснула зубы и вышла в коридор. По дороге к комнате сестры она поймала своё отражение в зеркале прихожей. Рыжая, веснушчатая, худощавая, с короткими взлохмаченными волосами, будто её только что заставили подняться с пола. Лицо спокойное, без выражения. На фотографиях, которые родители делали «на память», она всегда получалась одинаково, будто не жила внутри жизнью.

Собственная внешность ей не нравилась. Слишком заметные волосы, слишком яркие веснушки, вечно торчащий вихор, который не брала ни одна расчёска. В школе это замечали сразу. Там вообще быстро находили, за что зацепиться. Шептали «морковка», хихикали про «рыжую бестию», спрашивали, не сгорела ли она на солнце. Кто-то однажды сказал при всех, что она похожа на тыкву, и после этого Афея научилась держать лицо ещё серьёзнее.

Не то чтобы её задевали сами слова. Слова были слишком мелкими, чтобы иметь вес. Её раздражало другое: то, с какой лёгкостью эта толпа посредственностей позволяла себе судить о ней. Стоило ей войти в класс, как у каждого находился повод посмеяться над её внешностью, над её спокойствием, над тем, что она не пыталась влиться в их глупую, шумную стаю. Но стоило начаться контрольной или задать что-то сложнее примитивной зубрёжки, как те же самые люди мгновенно меняли тон, начинали улыбаться, лезть с разговорами, делать вид, будто они с ней на равных. Это было особенно омерзительно. Они смеялись над ней только до тех пор, пока не вспоминали, что сами слишком тупы, чтобы справиться без её помощи.

Поэтому Афея ненавидела постоянные переезды семьи. Каждый новый город, каждая новая школа означали одно и то же: сначала любопытные взгляды, потом насмешки, потом неизбежное осознание, что среди этих людей ей снова нет никого равного. Обычная подростковая масса: шумная, жестокая и поразительно примитивная.

Мать, как всегда, находила для них оправдания. Говорила, что они просто подростки, что это возраст, что всё пройдёт. Афее было четырнадцать, столько же, сколько и им, но она давно перестала верить в разговоры про возраст, трудный период и прочие удобные объяснения. А взрослые цеплялись за эти объяснения с готовностью трусов, лишь бы не признавать очевидное: дело не в возрасте. Большинство людей мелочны, жестоки и глупы. И от того, что они однажды вырастут, умнее они вряд ли станут. Взрослые часто называют это возрастом, лишь бы не признавать, что они тоже виноваты.

Афея вошла в комнату Агнес. Сестра сидела на полу рядом с коробкой игрушек и держала в руке сорванный цветок. В чём-то она уже сейчас была похожа на мать: такие же тёмные глаза, тонкие черты лица, внимательный неподвижный взгляд. Только в этом лице ещё не было взрослой усталости.