Читать онлайн Дария Риверс - Искра для некроманта

Ночь выла сотнями голодных навьих глоток.

Метель на пограничном капище свирепствовала так, что вековые сосны гнулись к самой земле, с треском ломая обледеневшие сучья. Белый, сухой снег засыпал древние валуны, но в самом центре каменного кольца земля оставалась черной, выжженной. Там, посреди ритуального круга, на коленях стоял двенадцатилетний мальчик.

Дан задыхался. Ледяной ветер забивался в рот, но страшнее был холод, который поднимался изнутри — прямо от сердца. Его колотило, пальцы намертво скрючились, а по тонким детским предплечьям, прорывая кожу, медленно, с шипением выползали первые черные навьи руны. Мальчик кричал, но буря безжалостно глушила его тонкий голосок.

Над ним, широко раскинув руки, высился дед — старый пограничный князь-колдун. Его седая борода развевалась, а в глазах, залитых безумным чернильным светом, отражалось багровое зарево. Вокруг капища уже смыкалось кольцо: из метели бесшумно выплывали тяжелые, окованные ржавым железом мороки Всеслава. Кощеев прислужник пришел забрать последнего преемника Хранителей.

— Мой род! Моя кровь! — громовой, надорванный заговором голос старика перекрывал рев бури. — Владыка Черного Солнца, услышь! Пекло глубокое, прими дань! Забирай души пращуров, забирай покой ушедших, но выкупи его! Перепеки судьбу мальчишки!

Старик занес над головой Дана ритуальный нож из темного болотного железа. Мужики Всеслава сделали шаг вперед, занося топоры, но опоздали.

Князь-колдун с диким выдохом вонзил клинок в землю у ног внука.

Земля под капищем утробно ухнула. Черный, клубящийся туман Нави хлынул из трещин, сбивая наступающих мороков с ног. Но плата была страшной. Яра увидела бы это как обрыв сотен серебряных нитей: в один миг тени всех ушедших предков Дана, державших оборону границ, были втянуты в бездну, сгорая ради одной-единственной жизни смертного ребенка.

Дан выгнулся дугой, его грудь неестественно высоко поднялась. От невыносимого магического жара и хлынувшей в кровь некромантской силы из его рта вырвался истошный, нечеловеческий крик. И в этот самый миг от его груди с хрустальным звоном оторвалась маленькая, золотая, невероятно теплая искра.

Его человеческая душа. Его способность чувствовать тепло, радоваться и любить. Навь выталкивала её, заменяя вечным, леденящим прахом. Золотое пламя испуганно затрепетало в морозном воздухе, готовое навсегда раствориться в метели. Дан медленно оседал на замерзающий мох, его серые глаза стремительно затягивались мертвой чернильной тьмой.

— Не бывать тому! Не отдам Нави дитя целиком! — из чащи, прорывая обережный круг, выскочила Баба Злата.

Тогда она еще была молодой, сильной ведьмой. Её руки, окутанные ярым золотым сиянием Живы, взметнулись вверх. Злата на лету поймала замерзающую золотую искру, бережно сжав её в ладонях. Пламя обожгло её пальцы весенним теплом, и ведунья тут же прижала ладони к тяжелому, черненому ларцу из громового дуба, который принесла с собой.

— Замкнись, искра живая! Спрячься под серебряные обручи, под замок Прави! — зашептала Злата, вкладывая силу в дубовую крышку. — До поры, до времени, пока солнце с луной не сойдутся, пока Тень к теплу не потянется!

Ларец в её руках яростно звякнул, принимая ношу. Навьи руны на теле упавшего Дана мгновенно затихли, покрывшись слоем сизого инея. Мальчик выжил. Его дед упал замертво, обратившись в иссохшую мумию, а слуги Всеслава с воплями отступили перед ослепительным светом, который исходил от ведьмы.

Злата подхватила тяжелый сундук, намертво связавший её жизнь с судьбой этого замерзшего мальчика, и бросилась прочь от оскверненного капища. Тонкая серебряная нить, потянувшаяся от ларца сквозь снежную бурю прямо к затихающей груди Дана, натянулась в темноте, знаменуя начало долгого, десятилетнего ожидания.

Запах парного молока и подгнивающей лесной подстилки всегда означал, что лето перевалило за макушку.

Яра стояла на коленях в сыром овраге, туда, где солнце заглядывало только в самый полдень. Пальцы, темные от въевшегося сока чистотела, осторожно разгребали прелые листья дуба. Земля здесь дышала тяжело, густо.

— Ну же, не прячься, — тихонько, почти беззвучно шептала Яра, касаясь кончиками пальцев бледного, узловатого корешка.

Обычный человек прошел бы мимо, наступил бы тяжелым поршнем и не заметил. Но Яра видела. Для нее этот корень испускал едва заметное, зеленоватое свечение — словно под землей билась тонкая жилка теплой крови. Это была Одолень-трава, но не та, что цветет белыми чашечками на озерной глади, а скрытая, лесная, набравшая силу в глубокой тени.

Стоило Яре мягко потянуть корень на себя, как по предплечью побежали щекотные, живые искорки. Дар Живы внутри нее всегда отзывался на соприкосновение с тем, что росло и тянулось к свету. Кожа на ладони на мгновение потеплела, а сам корень будто сам скользнул ей в руку, расставшись с землей без единого треска.

— Спасибо, Матушка, — прошептала она, бережно укладывая находку в холщовую суму, где уже лежали пучки сушеной ромашки и вяленая брусника.

Яра поднялась, отряхивая подол старого, трижды латанного сарафана. Ей было девятнадцать зим, но в деревне её до сих пор звали «Златиным хвостиком». Старая Баба Злата, местная отшельница и ведунья, подобрала её сиротой у лесного пожарища еще девчонкой. Научила различать траву ядовитую от целебной, слушать шепот ветра и, главное, помалкивать.

«Люди, Ярка, они как скотина в грозу, — говаривала Злата, расчесывая свои седые, до колен, косы. — Пока солнце светит — они к тебе за мазью от чирьев бегут да в пояс кланяются. А как туча зайдет — первыми крикнут, что это ты град на овсы накликала. Силу свою держи под замком. Наружу выпускай только по капле, как мед из соты».

Яра затянула шнурок сумы и выбралась из оврага на тропку. Лес вокруг стоял непривычно тихий. Не пели пеночки, не трещали сойки, даже зяблик, обычно шальной в это время года, молчал. Воздух казался липким, тяжелым, словно перед великой бурей, хотя небо над макушками сосен оставалось чистым, лазурным.

Вдруг сзади, со стороны болотных мочажин, донесся странный звук.

Это было не шуршание ежа и не хруст лосиного шага. Звук был сухим, хриплым, будто кто-то тащил по сухой траве тяжелый кожаный мешок. И साथ (вместе) с этим звуком на Яру пахнуло… зимой. Резким, ледяным сквозняком, от которого под сарафаном мгновенно поползли мурашки, а дыхание вырвалось легким белым облачком.

В июле. В полдень.

Яра замерла, медленно потянувшись рукой к маленькому костяному ножу на поясе — единственному её оружию. Навь лезла из своих щелей, и это было первое её предупреждение.

Хруст повторился, ближе, наглее. Кусты лещины, еще мгновение назад зеленые и сочные, на глазах Яры начали поникать. Листья сворачивались в сухие коричневые лодочки, покрываясь сизым налетом инея.

Яра попятилась, крепче сжимая костяную рукоять ножа. Ладонь вспотела.

Из морозного тумана, поползшего по дну оврага, вывалилось оно. Когда-то это был крупный лесной олень, но сейчас от благородного зверя осталась лишь жуткая оболочка. Шерсть на его боках вылезла клочьями, обнажая серую, сочившуюся чернильной сукровицей плоть. Из разорванного горла не шло ни капли красной крови — там клубилась густая, осязаемая тьма. Но страшнее всего были глаза: вместо живого карего взгляда на Яру уставились две пустые глазницы, залитые мертвенным, гнилостным светом Нави.

Зверь глухо хрипнул. Оскверненная тварь не искала еды, ею двигала лишь чужая воля — воля убивать всё живое.

Олень наклонил голову, выставив вперед острые, похожие на обгоревшие сучья рога, и бросился на девушку.

Яра не успела бы убежать — овраг был слишком крутым. Страх парализовал ноги, но дар, дремавший в крови, среагировал быстрее разума. Она упала на колени, выпустила нож и изо всей силы вдарила ладонями в сырую землю, крича заговор, который всплыл из памяти сам:

— Земля-матушка, заступись! Жива-мати, огради!

Сила хлынула из её рук горячей, золотистой волной. Земля под копытами мертвой твари утробно ухнула. Корни старого дуба, росшего на краю оврага, будто ожили. Толстые, узловатые подземные отростки с треском вырвались наружу, сплетаясь в живой щит.

Олень со всего размаху врезался в древесную преграду. Рога затрещали, завязли в живой древесине. Тварь яростно забилась, пытаясь достать Яру копытами, но корни сжимались всё крепче, оплетая мертвые ноги, прорастая сквозь гнилую шерсть, наливаясь ярой силой солнца, которая буквально выжигала навью скверну. Зверь испустил долгий, нечеловеческий вой, и черная жижа, заменявшая ему кровь, хлынула на траву, шипя и испаряясь.Яра тяжело дышала, глядя на затихшую тушу. Руки тряслись, пальцы горели так, словно она держала голые угли, а кожа на запястьях потемнела, покрывшись тонкими древесными узорами. Сила Живы взяла свою плату.

— Ярка! Ярка, девка, ты жива ли?! — сверху, с края оврага, раздался истошный, испуганный крик.

Яра вздрогнула, поспешно одернула рукава сарафана, скрывая потемневшую кожу, и подняла костяной нож.

Склоны оврага, цепляясь за кусты, ошалело скатывался Прошка — сын деревенского старосты. Парень был бледным, картуз съехал набок, а в руках он сжимал тяжелые вилы. На бегу он споткнулся, чуть не выколол себе глаз, но, заметив Яру, замер, тяжело переводя дух.

— Ох, матушка лада… Живая, — Прошка уставился на мертвую тушу оленя, опутанную корнями, и его глаза округлились от ужаса. Он попятился, испуганно глядя то на зверя, то на Яру. — Это… это что ж за пакость такая? Неужто чертовщина лесная?

— Не знаю, Прош, — тихо солгала Яра, поднимаясь на ноги и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Напал на меня. Сама еле увернулась, а дуб… дуб старый, видать, гнилой был, рухнул да придавил его.

Прошка недоверчиво посмотрел на вывернутые из земли корни, которые явно не «рухнули», а целенаправленно скрутили тварь, но страх перед более близкой бедой заставил его забыть про странности.

— Бросай свои травы, Ярка! Бежать надо! — он схватил её за локоть, и его пальцы дрожали. — Там в деревне… беда. Скотина у игумена пала, а дед Михей кровью харкает, мороки ему чудятся. Народ лютует, кричат, что это баба Злата на нас порчу наслала за то, что ей оброк мукой не довезли. Мужики колы берут, к её избе идут. Беги, Ярка, сожгут ведь старуху!

Сердце Яры пропустило удар. Навь пришла не только из леса — она уже отравила умы людей.

Яра бежала так, что колючие ветки малинника нещадно драли лицо и руки, а холщовая сума с корнями Одолень-травы тяжело била по бедру. Прошка отстал еще у ручья — деревенский парень побоялся подходить близко к Ведьминому урочищу, где на самой окраине, под сенью вековых сосен, вросла в землю изба Бабы Златы.

Воздух здесь уже не просто пах грозой. Он дымился.

Еще издали Яра услышала утробный, пьяный ропот толпы. Около двух десятков мужиков из её деревни окружили частокол. В руках они держали не только вилы да топоры — над головами колыхались факелы, чадящие черным дегтем. Лица людей, которых Яра знала с детства, сейчас казались чужими, перекошенными от подсознательного страха и злобы.

— Выходи, карга старая! — надсадно орал кузнец Савва, размахивая тяжелым колуном. — Дочку мою морок скрутил, плачет да бредит вторую ночь! Из-за тебя, ведьма, скот дохнет! Спалить гнездо её!