Читать онлайн Григорий Павленко - Из глубины том 1

18 октября 1916 года. Балтика, к западу от Ирбена, у немецких берегов.

Ветер держался норд-ост, баллов пять, и Балтика шла серо-синими гребнями, ровно, как по линейке. Эссен стоял на верхнем мостике «Севастополя» с биноклем у глаз. Левая рука в перчатке — на поручне. Правая придерживала окуляры; шейный ремень провисал у груди. Пальцы холодные: ночью стояли минус четыре, к утру поднялось до нуля, и металл поручня отдавал в перчатку тот особый осенний холод, от которого не зябнешь, а просто помнишь, что руки есть.

Минная постановка шла третий час. Вторая бригада крейсеров вышла к немецкому берегу в четыре утра, «Севастополь» и «Полтава» с эсминцами охранения держались мористее, в пяти милях. Дым обеих труб флагмана стоял ровной полосой на норд и не сдувался — ветер нёс его назад, к корме, и на мостике пахло хорошо работающими котлами и солёной водой. Под ногами дрожало ровно, без сбоев. Машина тянула восемнадцать узлов.

Ренгартен стоял слева, ниже на полшага. Молчал. У Ренгартена было правило: пока адмирал в бинокле, флаг-офицер не говорит. Эссен ценил это.

— Бахирев выведет последнюю завесу к семи тридцати, — сказал Эссен, не отрывая окуляров. — Потом отходим.

— Принято, Николай Оттович.

Справа по борту прошёл «Новик» — обгонял, шёл в охранении. Эссен скосил глаз, не поворачивая головы. «Новик» резал волну чисто, след за кормой — кильватер — длинный, ровный. Хорошо шёл. Беренс, год на эсминце, до того — старший офицер на «Громобое». Эссен держал его в голове вместе с тремя десятками других командиров — без усилия, по привычке.

Он вернулся к биноклю.

Немецкий берег лежал на зюйд-весте, в пятнадцати милях — тонкая чёрная линия, прерывистая от волны. Утренний туман уходил, и берег проступал медленно, кусками, как проявляется фотография. Где-то там, за этой линией, была база Либава и выход в Данциг. Где-то там должна была отозваться немецкая сторожевая эскадра — Эссен ждал её третий час. Не пришла. Это было хорошо и плохо одновременно: хорошо — мины ставим без помехи; плохо — значит, они знают, что мы здесь, и готовят что-то другое.

На норд-норд-весте, на дальней кромке видимости, из тумана выкатились три дыма.

Эссен подправил фокус. Серые, высокие, вертикальные — не угольно-чёрные, как у русских эсминцев, а с примесью синевы. Немецкий уголь, силезский, другой породы. Три дыма шли кучно, с небольшим разрывом по высоте — значит, три корабля лесенкой: уступом, не друг за другом. Один высокий, два пониже. Скорость — Эссен прикинул по движению дымовых шапок относительно горизонта — узлов двадцать, может двадцать два.

— Иван Иванович.

Ренгартен подошёл на полшага.

— На норд-норд-весте. Три дыма. Головной — лёгкий крейсер, прикрытие — два миноносца. Ход узлов двадцать.

— Смотрю.

Ренгартен поднял свой бинокль. Эссен ждал. Отдыхал глазами на поручне, на варежке, на том, как «Полтава» в двух кабельтовах справа идёт чуть проседая на корму — уголь в погребах съелся, осадка изменилась. Мелочь. Сегодня заметил, завтра забудет.

— Головной — «Аугсбург», — сказал Ренгартен ровно.

Эссен кивнул. Он уже знал. Узнал в ту же секунду, когда увидел дымы: высокий силуэт передней трубы, наклон кормовой к центру, характерный подскок корпуса на волне. «Аугсбург», типа «Кольберг», лёгкий крейсер немецкой Балтийской эскадры. Командир — корветтен-капитан фон Кемниц. Четыре года назад — в Киле на манёврах — Эссен пил с ним кофе. Кемниц был молодой, лобастый, с прямым пробором, не очень умный, зато храбрый. Старался говорить по-русски и не стеснялся ошибок. За это Эссен его и запомнил. Храбрый, не очень умный — предсказуемый.

— Курс у него — на сближение? — спросил Эссен.

— На сближение. Скорость растёт, чёрный дым пошёл гуще — форсирует машины.

— Значит, увидел нас. Хочет на дистанцию залпа.

Эссен опустил бинокль и прошёл на три шага к переговорной трубе. Сырая соль на губах — ветер донёс.

— Бригада — право двадцать. Ход восемнадцать. Изготовиться к бою. «Полтава» — в кильватер, интервал пять кабельтовых. Эсминцам — охранение с норда.

Вахтенный повторил. В переговорной загудело — приказ пошёл вниз, в боевую рубку, к старшему офицеру, к командиру корабля — Владиславлеву, к минёру, к комендорам. «Севастополь» качнул нос вправо, медленно, как разворачивается большой зверь, который не торопится, потому что знает свою силу. Вода за кормой закипела — винты взяли.

На мостике стало тише. Не потому что замолчали — потому что замолчал Эссен.

— Дистанция?

— Семьдесят два кабельтова, — сказал старший артиллерист, капитан первого ранга Дудоров. — Сближается узлов на сорок по суммарному.

Эссен прикинул. Сорок узлов суммарного — значит, через семь минут «Аугсбург» выйдет на сорок пять кабельтовых, то есть на свою максимальную дистанцию залпа. Двенадцатидюймовки «Севастополя» работают на семьдесят пять. У Эссена было семь минут преимущества и больше ничего — «Аугсбург» быстрее, если откроет огонь и развернётся на отход, он уйдёт в туман раньше, чем русские возьмут накрытие.

— Носовой башне — пристрелка. Один залп.

Дудоров опустил руку на переговорную трубу и заговорил в неё — тихо, ровно, с интонацией профессора на лекции.

Эссен опустил бинокль на ремень. Снял правую перчатку, быстро перекрестился — один раз, коротко, в сторону кормы, где над ютом держался Андреевский флаг. Надел перчатку. Поднял бинокль снова.

Считал про себя: три, четыре, пять. На «пяти» палуба под ногами толкнула вверх, и «Севастополь» вздохнул всем корпусом — носовая башня дала залп. Звук пришёл с опозданием на четверть секунды — тяжёлый, глухой, как удар в большой колокол, завёрнутый в шерсть. Запах пороха — не кислый, а тёплый, маслянистый, с оттенком гари — пошёл назад, по мостику.

Эссен следил за полётом. Снаряды в четыреста семьдесят килограммов каждый уходили на запад, в небо, и пропадали из поля зрения. Двадцать три секунды полёта.

Всплеск вырос за кормой головного — три белых столба, ровно по курсу, но с недолётом кабельтовых в восемь.

— Плюс восемь, — сказал Дудоров в трубу.

На мостике никто не шевельнулся. Эссен знал, что сейчас будет: на «Аугсбурге» уже видели всплески, уже поняли, с кем имеют дело, — и разворачиваются. Пока перезаряжается носовая башня, у немца будет семьдесят секунд. Семьдесят секунд на то, чтобы лечь на обратный курс, набрать скорость и уйти на норд-вест. До кромки тумана там — минут пять. Пять минут — это три, может четыре залпа. Четыре попытки.

На второй залп немец дрогнул — дым его передней трубы на секунду сбился, головной качнулся вправо. Кемниц понял, что попал под огонь главного калибра, и разворачивает. Правильно. Единственное правильное решение.

Второй залп Дудорова лёг перелётом, кабельтова в четыре за носом «Аугсбурга». Поправка угла с учётом манёвра, но немец успел — крейсер уже сломал борт, уходил.

— Минус четыре, — выдохнул Дудоров. Первый раз за утро в его голосе что-то сбилось — не волнение, а короткая инженерная досада, которую он тут же обкладывает внутрь. Рука на переговорной трубе остановилась на полсекунды, потом заговорила снова: новая поправка, башне.

Пальцы Эссена на бинокле были холодные и белели на резине окуляров. Заметил — разжал. Ренгартен рядом не дышал. Или дышал неслышно. Третий залп — через сорок секунд. За сорок секунд «Аугсбург» пройдёт полмили, уйдёт с расчётной точки. Пристрелка, считай, начиналась заново.

Эссен смотрел на немецкий силуэт и думал две вещи одновременно — так у него это всегда работало в бою, две линии, не сталкиваясь. Первая: Кемниц справится. У Кемница хватит ходу, хватит дыма, хватит тумана впереди. Вторая: если третий залп пойдёт в погреб — тридцать секунд на то, чтобы триста человек перестали быть. Кемниц в том числе. Обе линии шли параллельно, ни одна не мешала другой, и Эссен не выбирал между ними.

Третий залп «Севастополя» лёг накрытием. Два всплеска встали за кормой «Аугсбурга» и один — у борта, ближе к середине, с коротким красно-чёрным проблеском между столбами воды.

На мостике кто-то коротко выдохнул — Эссен не увидел кто, только услышал. Дудоров произнёс в трубу:

— Накрытие. Попадание в корму головного.

Голос ровный, как сводка погоды. Но Эссен знал этот тон — так Дудоров говорил, когда работа получалась. Редко. Дважды в год.

Попадание. Не в башню, не в погреб — в надстройку, возможно, в ангар шлюпочной палубы. Немец будет гореть, но не тонет. Кемниц жив.

Эссен кивнул. Не улыбнулся. Улыбаться на мостике он разучился ещё в Порт-Артуре.

«Аугсбург» ломал правый борт — разворачивался на норд-вест, уходил в туман. Два миноносца прикрытия пошли на сближение — демонстрация, не атака: пустить торпеды с семидесяти кабельтовых по дредноуту — всё равно что бросать камни в слона. Дистанция раскрывалась быстро. Ещё два залпа «Севастополя», оба — недолёт: немец маневрировал, сбивал пристрелку, сбивал расчёт.

На восьмой минуте «Аугсбург» исчез в тумане. Дым ещё минуту стоял над линией — размытый, редеющий, — потом и он ушёл. Миноносцы прикрытия потянулись за ним, держась за кромкой видимости.

— Отбой, — сказал Эссен.

Дудоров передал вниз. На мостике прошла та секунда после боя, которую Эссен любил больше самого боя: когда всё ещё гудит в корпусе, но уже тише, и воздух пахнет порохом и солью, и никто не торопится говорить первым. На этой секунде можно было услышать самого себя. Эссен слышал: ровный пульс, дыхание короткое, но глубокое, и в груди — тёплое место, которого сорок минут назад не было. Работа сделалась.

— Иван Иванович. Минная бригада — доложите итоги. Все шесть завес встали?

— Бахирев радирует: шесть завес, двести восемьдесят мин, потерь ноль. Выходит мористее, сбор в восемь ноль ноль.

— Хорошо.

Эссен опустил бинокль на ремень, развернулся спиной к немецкому берегу. Лёгкий крейсер у немцев уцелел, но идти за ним в туман — глупо. Минная бригада отработала чисто. Поход выполнен.

— Курс норд. Ход шестнадцать. Сбор в восемь, отход на Ревель.

Вахтенный повторил. «Севастополь» качнул нос влево — медленно, тяжело, уверенно. Вода у носа вспучилась белой горкой, пошла назад двумя ровными усами. Где-то в тумане за кормой фон Кемниц, лобастый и храбрый, перевязывал раненых и отписывался в Киль.

Ветер дёрнул ремень бинокля. Эссен поправил, прошёл на край мостика, глянул на «Полтаву» — та держалась в кильватере точно, с тем же интервалом. Всё шло как надо.

Три недели назад, на этом же мостике — поход в Рижский залив, — солнце било в окуляры так, что Эссен щурился всю вахту, и Ренгартен подал ему козырёк из ладони. Море было синее, летнее, без гребней. Чайка села на гюйс-шток, посидела полминуты, встряхнулась, улетела. Эссен тогда подумал — глупо, мимоходом, — что погода ещё продержится до ноября.

Он постоял ещё минуту, глядя на горизонт на норд-весте — туда, где уже не было ни дымов, ни «Аугсбурга», ничего. Над горизонтом висело светло-серое октябрьское небо, без солнца, но и без туч. Привычное небо. И вдруг в этом небе, или в шуме моря за бортом, или в дрожании котлов под ногами — что-то сбилось. Не мелодия. Не голос. Не звук даже. Просто промежуток, на котором Эссен задержал слух.

Списал на усталость. Третий час на мостике, ветер, глаза устали.

Отвернулся.

— Иван Иванович. Вниз. Чай.

* * *

Кают-компания «Севастополя» была длинной и узкой, с двумя рядами иллюминаторов по правому борту и с буфетом вдоль левого — тёмного дуба, с латунной окантовкой, которую боцманская команда драила каждое утро до зеркального блеска. Пахло хорошо: свежезаваренным чаем, лимоном из крымских оранжерей великого князя Михаила — корзину присылали на каждый поход, — и ещё, слабее, той характерной смесью машинного масла и солёной сырости, которую Эссен узнавал как собственный дом. На Балтике, в Порт-Артуре, в Средиземном — где бы ни служил, кают-компания пахла так, и этого ему всегда хватало, чтобы через минуту расслабить плечи.