Читать онлайн Алексей Корнелюк - Кафе «Последний визит»

Алексей Корнелюк

Кафе

«Последний визит»

Роман

Фунт лежал на чужой куртке так, будто купил её на распродаже и теперь ждал, когда хозяин перестанет ныть по поводу права собственности. Куртка была хорошая: тёмно-синяя, шерстяная, с нормальной подкладкой и пуговицами, которые не пытались оторваться от одного взгляда. Я заметила это, потому что полгода работала в кафе и за это время научилась определять стоимость вещей по тому, насколько спокойно на них спит кот.

Мужчина у окна указал на куртку. Он уже расплатился, убрал телефон и теперь стоял над котом, не решаясь полезть под него руками. Я сказала, что вижу затруднение. «Мне уходить надо», — объяснил мужчина, и тут выяснилось, что ждать пробуждения Фунта мы не можем.

Мужчина посмотрел сначала на меня, потом на Фунта. Фунт не посмотрел ни на кого. У него вообще были замечательные отношения с чужими проблемами: если проблема не пахла рыбой, она переставала существовать. Я вышла из-за стойки, вытерла руки о фартук и подошла к креслу. Куртку мужчина повесил на спинку кресла, потом пересел ближе к батарее, а Фунт воспользовался служебным положением и полностью занял освободившуюся недвижимость. Он весил восемь килограммов, хотя Эмма говорила семь с половиной. Эмма вообще любила округлять неприятные вещи вниз: расходы, собственный возраст и вес кота.

Я позвала Фунта и попросила отдать человеку одежду. Сначала дёрнулось одно ухо, потом другое; всё остальное осталось на куртке. Мужчина улыбнулся и предложил просто снять кота. «Можно, — согласилась я. — Потом объясните ему лично, почему». Он уточнил, не кусается ли Фунт, и получил мой обычный ответ: не кусается, зато запоминает. Мужчина убрал протянутую руку и решил всё-таки немного подождать.

В «Блюдце» люди вообще много чего ждали. Кофе. Человека. Пока дождь закончится. Пока остынет суп. Пока кто-нибудь первым скажет, что вечер получился странный. Иногда я думала, что мы кормим людей именно для того, чтобы им было чем заняться во время ожидания. Потом вспоминала стоимость сливочного масла и переставала романтизировать профессию.

Было без четверти девять утра. Самое хорошее время в кафе: первая волна завтраков уже схлынула, обеденные ещё не пришли, а выпечка пахла так, будто у человечества всё в целом получилось. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Не настоящий дождь, а московское недоразумение, после которого невозможно решить, брать зонт или просто немного ненавидеть погоду. Стёкла запотели внизу, на улице люди шли быстрее обычного, а внутри Нина Симонова из соседнего дома доедала сырники, какой-то студент спал над ноутбуком, и Глеб Юдин объяснял Эмме, почему цветы у входа нужно занести до вечера.

Глеб обещал ночью минус четыре. Эмма считала, что до ночи ещё далеко, и просила не загораживать кашпо проход. «Именно ночью они и замёрзнут, Эммочка. Цветы вообще редко умирают в рабочее время». Она назвала его драматизатором. Глеб охотно согласился: профессия обязывала, хотя прямо сейчас он всего лишь хотел найти место для двух горшков.

Глеб стоял возле стойки в тёмно-зелёном свитере и держал в руках два пустых горшка. У него был магазин через два дома, и он появлялся у нас так часто, что однажды курьер оставил ему нашу коробку с молоком. Глеб коробку принял, расписался и только потом спросил, почему теперь отвечает за молочную промышленность.

Он спросил, нужен ли мне базилик. Я уточнила, нормальный ли, и Глеб заверил, что специально для меня припас плохой. Разумеется, нужен. Он любил иметь дело с кухней: никакой благодарности, зато требования ясные. Я ответила, что благодарность портит поставщиков. Рубен, вынимавший противень из печи, фыркнул и спросил, кто тогда портит работников. Я кивнула в сторону Эммы. Она подняла голову от планшета и сообщила, что всё слышит. Пришлось снова сделать вид, что мы заняты делом.

Рубен поставил противень на решётку. Запахло маслом, дрожжами и жареным чесноком. Он опять сделал свои маленькие булки с травами, хотя мы договорились печь их только по пятницам. Я напомнила Рубену, что сегодня понедельник. Он и без меня знал, но ему захотелось булок. На замечание о профессионализме такого аргумента он вспомнил вчерашний суп: острее, чем договаривались. «Я исправляла погоду», — объяснила я. Рубен посмотрел на мокрое окно и решил, что после неудачи с супом чесночным булкам полагается хотя бы одна попытка. Я подвинула ему чистую решётку, чтобы он не начал выкладывать их на мой разделочный стол.

Рубен был старше меня на восемь лет, но выглядел иногда моложе, особенно когда спорил из-за еды. В остальное время лицо возвращало ему всё недоспанное, неоплаченное и пережитое. Он работал в «Блюдце» три года, я — шесть месяцев, и за эти полгода мы успели выяснить, что он режет лук слишком крупно, а я не умею оставить тесто в покое, если вижу его рядом. Из-за лука спорили чаще, чем из-за графика.

Я попросила одну. Рубен предупредил, что горячие, но я уже взяла булку двумя пальцами и тут же переложила на блюдце. Он кивнул с удовлетворением человека, которого хотя бы раз за утро подтвердил опыт. «Ты их для этого и сделал?» — спросила я. Он сказал, что мог бы придумать развлечение подешевле, если бы заранее знал, как легко меня обжечь.

За стойкой Эмма закончила разговор с поставщиком и посмотрела на зал. Ей был пятьдесят один год, хотя она сообщала эту цифру только людям, которым доверяла, и врачам, которые всё равно её знали. Тёмные волосы красила сама; каждые три недели случался вечер, когда сотрудникам запрещалось звонить с мелкими проблемами. Эмма открыла «Блюдце» девять лет назад. Могла пять минут рассказывать, какой у нас чудесный постоянный гость, а потом обнаружить оставленную им на полу салфетку и назвать свиньёй. Мне нравилось, что одно у неё не мешало другому.

Увидев мужчину над курткой, Эмма обратилась к нему по имени и пообещала сейчас снять Фунта. Дмитрий ответил, что уже не торопится. Я напомнила, что пять минут назад он очень торопился; оказывается, пересмотрел приоритеты. Рубен из кухни предположил, что кот таким способом улучшает выручку. Слышал бы это Фунт — наверняка потребовал бы долю, но он наконец открыл глаза.

Фунт наконец открыл глаза. Посмотрел на мужчину, на меня и тяжело поднялся, всем видом показывая, что согласился исключительно из-за общего падения уровня сервиса. Я сняла куртку, стряхнула несколько чёрных волосков и отдала владельцу. Мужчина поблагодарил меня, а я пообещала выставить счёт отдельно. Он надел куртку и ушёл; Фунт тут же занял освободившееся кресло. Эмма посмотрела на него с некоторой завистью. Ей постоянно приходилось спрашивать людей, удобно ли им, кот обходился без этого. В дверь уже входил Стас, и я вернулась за стойку.

Я не знала его фамилию. Он развозил продукты по нескольким ресторанам в районе и примерно четыре раза в неделю завтракал у нас после первого рейса. Стасу было где-то между сорока и шестьюдесятью — тот возраст, который мужчина может носить лет пятнадцать, если рано поседел, мало спит и не обсуждает косметологию. Он всегда садился за второй стол от окна, заказывал яичницу с беконом без бекона и чай.

При первом заказе я уточнила, нужны ли ему просто яйца. Стас добавил, что ещё хлеб, и снова сослался на бекон: так блюдо называлось в меню, он лишь исключал лишнее. Я назвала результат яичницей с психологической травмой. Название ему понравилось, и с тех пор у нас был отдельный способ понять друг друга без меню.

Сегодня Стас заказал двойную порцию и большой чай, снял куртку и сел за свой стол. Фунт оценил расстояние до новой куртки и закрыл глаза. Пришлось искать другие способы улучшать выручку. Я ушла на кухню. Иногда людям кажется, что приготовление завтрака — приятная медитативная работа. Это потому, что они делают один завтрак. Когда их шестнадцать подряд, духовное просветление обычно наступает где-то между третьей сковородой и человеком, который сначала просит яйца всмятку, а потом возвращает их, потому что внутри оказалось жидко.

Я разбила четыре яйца, бросила масло, поставила хлеб. Рубен за моей спиной раскладывал булки и спросил, буду ли я на дворовом ужине, который придумала Фаина. У неё постоянно что-нибудь было в планах, поэтому я уточнила, о каком именно ужине речь. О большом, через две недели, в понедельник. Рубен говорил об этом как об окончательно решённом деле, хотя меню я ещё не составляла.

Я вспомнила. Фаина действительно уже несколько дней ходила с папкой, куда записывала людей, блюда и что-то ещё, вероятно, запасные планы на случай государственного переворота. Я напомнила, что в понедельник работаю. Оказалось, это и есть моё участие: я готовлю. Особенно удачный формат отдыха. Фаина хотела длинный стол во дворе, под навесом, а за окном стоял ноябрь. Рубен терпеливо объяснил, что навес закрывается с боков и Глеб даст обогреватели. В зале сорок с лишним человек всё равно не сядут.

— Глеб когда-нибудь даст нам электростанцию и объявит это мелочью, — сказала я, переворачивая хлеб. Рубен решил, что я недовольна Глебом, и напомнил, что тот хороший человек. Я не спорила. Меня занимал вопрос, куда девать горячее, пока вся эта компания будет снимать пальто и искать своё место.

Рубен протянул корзинку для хлеба и ещё раз спросил, останусь ли я сама за столом. Я ответила, что останусь, если Фаина позволит поесть сидя. Он пообещал узнать, входит ли это в программу. Я переложила яйца на тарелку и понесла заказ в зал. Стас сидел в телефоне. На столе перед ним лежали ключи от фургона, пачка сигарет и маленький детский брелок в форме жёлтого утёнка. Брелок я замечала раньше. Хотела однажды спросить, откуда он, но не спросила. С людьми вообще полезно иногда делать эту сложную вещь — не спрашивать.

Я поставила перед Стасом двойную яичницу, и он похвалил её вид. Я сказала, что нормально; он уже знал, что выше этой оценки на нашей кухне не бывает. Стас отложил телефон и предупредил, что с завтрашнего дня будет реже: меняют маршрут. Я сперва подумала, что его увольняют, но он успокоил — переводят на восток, а сюда поставят другого водителя.

— И кто будет есть яйца без бекона? — спросила я. Стас посоветовал наладить производство под другого идиота. Уверенности, что новый окажется не хуже старого, он не обещал. Я сказала, что у нас на такие вакансии очередь, и оставила его завтракать.

Я вернулась к стойке. Эмма разговаривала с Глебом про деньги на общий ужин. Пока не про сумму — про то, кто будет собирать. Фаина хотела наличными, потому что «переводы разрушают дисциплину». Лев предлагал сделать общий счёт. Эмма сказала, что общий счёт у неё уже есть и называется «налоги».

Эмма позвала меня уточнить меню: Рубен будто бы сказал, что я уже всё продумала. Из кухни немедленно донеслось возмущённое: «Я сказал — думает!» Мы немного поспорили, как незаконченная работа успела превратиться в результат. Рубен признал себя оптимистом, а я попросила впредь сообщать об этой особенности прежде, чем он будет обещать что-нибудь от моего имени.

Глеб поставил горшки на пол и предложил одно большое горячее блюдо. Людям, по его мнению, достаточно большой кастрюли, чтобы почувствовать себя семьёй. Я заметила, что кастрюля с тем же успехом могла означать бесплатную столовую. Эмма попросила всё-таки записать предложение: горячее можно вынести сразу, а не держать людей в ожидании отдельных порций. С этим я согласилась. Семью из сорока человек обслуживать по меню мне совершенно не хотелось.