Читать онлайн Kseniya Helvegr - Какой приятный парень

Какой приятный парень

Роман

Ксения Хельвегр

Kseniya Helvegr

El hombre amable / Какой приятный парень

Перевод с испанского на русский язык

Под дождём, залившим полштата, девушка во второй раз поправляла волосы, чтобы произвести впечатление на кого-то особенного.

Джесси Харлан было двадцать пять лет, и у неё была теория: хорошая жизнь начнётся со следующего месяца. Вот когда она перейдёт на другую смену в магазине, когда накопит на машину, когда мать перестанет обращаться с ней как с малолеткой, обязанной отчитываться — во сколько придёт, где ночует, если не вернётся до двенадцати. А пока она жила мелкими радостями: первая затяжка у чёрного хода торгового центра, радио на полную с опущенными стёклами, пятницы. Пятницы были священны. Не потому, что случалось что-то особенное, а потому, что это был единственный день, когда она позволяла себе верить, будто «следующий месяц» уже близко. Она выбиралась с подругами, танцевала и на какое-то время забывала о чудовище, которым оказался её бывший, о побоях, отключалась от взрослых проблем, пытаясь оправиться от тех токсичных отношений.

Она распустила волнистые волосы и надела серую толстовку, которую мать ненавидела. Но была пятница. Её день.

— Куда собралась? — спросила мать с кухни.

— Да так. С девчонками.

— Позвонишь?

— Позвоню, мам. Я всегда звоню.

И это было правдой. Джесси звонила всегда — не из послушания (с матерью она спорила чуть ли не каждый день), а потому что знала: мать не сомкнёт глаз за ночь, если она не позвонит до двенадцати.

Бар назывался «Шутерс». Старый ковбойский бар, неказистый, с тем особым шармом, который некоторые вещи обретают, когда достаточно состарятся.

Там были Дана и остальные девчонки из их компании, и два часа Джесси была именно той, кем хотела быть: девушкой без неоплаченных счетов, хохочущей во всё горло, ловящей на себе взгляды. Она поставила раунд, хотя была не её очередь. Половину песни отплясывала одна у стойки. В какой-то момент Дана повисла у неё на плече, уже с сумкой наперевес.

— Я побежала, а то с няней расплачиваться — разорение. — Она говорила ей на ухо, сквозь шум. — Ты только не засиживайся допоздна.

— Спокуха, я с одним знакомым договорилась встретиться.

— Ага. И кто он? Умираю от любопытства.

— Один парень, познакомились, когда я бумажки на права подавала. Он помог мне заполнить эту тысячу бланков, ну, знаешь, бюрократия. Он свой продлевал.

— Умираю от любопытства, но мне бежать. Расскажешь в понедельник на работе, ладно?

— Да, ладно.

— И не напивайся, слышишь? Как в прошлый раз.

— Да не буду я, зануда. — Джесси рассмеялась. — Ещё бокал — и домой.

— Один.

— Один.

Дана погрозила ей пальцем — вполшутки, вполсерьёз — и ушла. Джесси осталась с недопитым бокалом и с этим тёплым, добрым ощущением одиннадцатого часа пятничного вечера, когда ночь ещё молода и в ней ещё может случиться что-то хорошее. Именно тогда она увидела, как он вошёл.

Она узнала его сразу и почувствовала глуповатое облегчение — как когда на вечеринке, полной незнакомцев, наконец появляется знакомое лицо.

Они познакомились несколько недель назад, в той бесконечной очереди в отделе дорожной полиции, где она впервые воевала с бумагами на права и не понимала половины формуляров. Он стоял рядом, продлевал свои, и, видя, как она сражается с графами, наклонился и стал подсказывать совершенно естественно: это — заглавными, это оставь пустым, а эту графу все пропускают. Он заполнил ей полбланка, хотя она его не просила, с терпением, редким в месте, где все пыхтели и косились на часы. Четыре часа очереди — и он единственный не жаловался. На прощание обменялись парой фраз и дежурным «если пересечёмся по району — стаканчик». Одним из тех вежливых обещаний, которые никогда не выполняются.

И вот он стоял здесь — выполнял его.

— Не могу поверить, — сказала Джесси, смеясь. — Тот самый, с бумажками.

— Тот самый, с бумажками. — Он без спешки сел на табурет, который освободила Дана. — Я же говорил, что это мой бар. Ты не поверила.

— Я тебе вообще ничему не поверила, это правда. — Джесси повернулась к нему, довольная. — Ну и как? Продлил в итоге права или завернули из-за фотки?

— Продлил. — Он засмеялся по-настоящему, глазами. — А твои как? Экзамен сдала?

— Со второго раза. — Она закрыла лицо руками, хохоча. — Не напоминай.

С ним было легко разговаривать. Он не был похож на барных кавалеров, которые выпалят сальный комплимент — и уже считают, что им всё позволено. Он — нет. С ним было иначе. Ей было уютно, будто она знала его всю жизнь, будто ему можно было рассказать что угодно — и он поймёт. А такое, подумала Джесси, случается не с каждым.

Он не старался. В этом и была ловушка. Не травил анекдоты, не хвастался, не спешил заказывать следующий раунд. Он просто спрашивал. Спрашивал и слушал, и Джесси понадобилось двадцать минут, чтобы сообразить: она рассказывает ему то, чего не рассказывала никому. Про машину, которую хотела. Про «следующий месяц». Про мать — хотя и не этими словами; она сказала и хуже, и лучше, а он не обесценил, не отмахнулся своим «да ладно, мама же тебя любит». Он просто кивал, негромко, словно чувствовать такое было вполне разумно.

Джесси никто так не слушал: ни мать, ни придурок, с которым она встречалась, ни девчонки — те её любили, но говорили все разом. Этот человек давал ей единственное, чего у неё никогда не было в избытке: внимание целиком, без спешки, ничего не требуя взамен.

— Слушай, — сказала она в какой-то момент, язык уже слегка заплетался, — а ты сам-то чем занимаешься? А то за весь вечер о себе — ни слова.

Он улыбнулся, и на секунду — всего на секунду — что-то в этой улыбке не до конца зажгло глаза.

— Всякое лабораторное, — сказал он. — Скукота. Я лучше тебя послушаю.

Он снова принялся спрашивать. Джесси снова заговорила. Она не заметила, сколько прошло времени. Вдруг оказалось, что бар опустел, а он расплатился с небрежностью человека, который не торгуется из-за счёта. И оставил чаевые — ровно столько, сколько положено.

Снаружи стояла одна из тех липких южных ночей, когда влажность ложится на затылок, словно тёплая ладонь. Парковка тонула почти в полной темноте: единственный исправный фонарь перегорел недели две назад. Его машина стояла в стороне, в неосвещённой зоне. Серая, чистая, неприметная. Ничего такого, что бросалось бы в глаза.

Джесси на секунду вспомнила про звонок. «Я в порядке, не жди меня, ложись». Подумала, что надо бы позвонить — она ведь всегда звонила. Но телефон в баре не работал который день, а ближайшая будка была в изрядном пешем ходу, да ещё под таким дождём.

Дождь припустил сильнее. Он, глядя на небо, сказал, что если она хочет, он её подбросит до дома. Она сказала: да. На машине она будет дома в два счёта, до двенадцати, даже раньше, чем мать начнёт волноваться. Зачем звонить, если она успеет до полуночи? Они пошли к машине, припаркованной в неосвещённой зоне, и он открыл ей дверцу со стороны пассажира.

И Джесси этот жест обезоружил сильнее всего, что ей говорили за весь вечер. Впервые в жизни кто-то вот так открыл перед ней дверцу машины.

Джесси села в машину и захлопнула дверцу.

Машина подождала несколько секунд — спокойно, без малейшей спешки, словно впереди у них была целая жизнь. Потом зажглись фары, и она выехала с парковки на тёмную трассу. Южная ночь сомкнулась за ней, как вода.

Джесси не позвонила.

Телефон не зазвонил — и это было первым сигналом.

Мать Джесси проснулась в три десять утра, сама не зная отчего. Она лежала в постели и слушала дом — холодильник, дождь, тишину коридора, — пока не поняла, чего не хватает: звонка. Джесси не позвонила. А Джесси звонила всегда.

Она поднялась и пошла в её комнату. Кровать стояла нетронутая. Толстовки, которую Джесси всегда скидывала, придя домой, не было на стуле, и её туфель не было у двери. Она прошлась по коридору — бессмысленно, бесшумно, — словно дочь могла притаиться в каком-нибудь углу дома. Её не было.

Они могли ссориться, Джесси могла вернуться под утро или дуться на полсвета — и всё равно она набирала номер из телефонной будки и произносила две фразы. Ни единого сбоя за пять лет.

В шесть она зажгла во всём доме свет — словно свет мог вернуть дочь. В восемь позвонила Дане. Голос Даны за две секунды перешёл от сонного к чистому страху, и именно эта перемена заставила мать Джесси расплакаться.

К полудню мать Джесси уже стояла у стойки в полицейском участке округа Бровард, вцепившись обеими руками в плетёную сумку так, что побелели костяшки, и говорила молодому офицеру, что её дочь не вернулась домой.

Дана, отказавшаяся отпускать её одну, ждала шагом позади, скрестив руки, с лицом человека, который уже догадывается, что ему ответят.

— Она всегда предупреждает, — твердила она. — Она звонит мне с таксофона, чтобы я шла спать. Вы её не знаете. Она никогда так не делает. Она всегда звонит, если не ночует дома.

Офицер О'Мэлли заполнял формуляр с механическим видом человека, который три года слышит одно и то же. Пятничная ночь, молодая девушка, пара бокалов, домой не вернулась. Статистика.

— Начнём со стандартного, — сказал он, не поднимая толком глаз. — Больницы, аварии, пара звонков её подругам. Идите домой, мэм: девять из десяти возвращаются сами в воскресенье, с похмелья.

Мать подписала, и синие чернила поплыли от пота на ладони. Она не ушла. Осталась стоять в вестибюле, словно уйти — значило разжать верёвку, которая ещё привязывала её дочь к миру.

Десять часов спустя бумага О'Мэлли лежала на столе отдела убийств, и детектив Марк Рейнольдс читал её с засохшим пятном горчицы на галстуке и сорока часами без постели за плечами.

Галстук был заляпан ещё со вторника. Рейнольдс был крупным, усталым человеком, который ел стоя, над раковиной в квартире, где до сих пор всё отдавало «съёмным», и на такие вещи — на пятно, на оторванную пуговицу — уже два года никто не смотрел, прежде чем он выходил за дверь. Он вторую ночь спал в кабинете. Он говорил себе, что из-за дела; правда была в том, что пустую квартиру выносить было труднее, чем рабочий стол.

— Давно к нам такое не попадало, — сказал он, откладывая рапорт. — Молодая девушка, которая всегда предупреждает, которая не пропускает работу. И вот в пятницу не приходит домой и не отмечается в магазине к десяти. Без звонка, без записки, без ничего.

Он посмотрел на фотографию, которую принесла мать: Джесси улыбается, в профиль, с волнистыми волосами. Одна из тех фотографий, полных жизни, которые становятся невыносимыми, когда на них впервые смотрит полицейский.

— Начнём с того места, где её видели в последний раз.

— Она совершеннолетняя, и семидесяти двух часов ещё не прошло, — сказал напарник.

— Знаю. Но эта девушка не пропускает работу и не ночует вне дома, не позвонив матери. Никогда. — Рейнольдс взял куртку. — Идём?

— Куда?

— Туда, где её видели в последний раз.

Брукс и Рейнольдс сначала поговорили по телефону с подругами Джесси. Все рассказали одно и то же: вышли впятером, провели вечер в «Шутерсе», выпили, потанцевали, ничего особенного. Расходились одна за другой, Дана ушла последней. На прощание Джесси сказала, что задержится ещё ненадолго, что договорилась встретиться с новым знакомым — мужчиной, с которым познакомилась в очереди за водительскими правами; он продлевал свои. Никто из девушек так и не увидел его лица. Все ушли до того, как он появился.