Читать онлайн Таня Бонд - Альнитак

Максим стоит на краю рампы, одна нога на деке, другая отбивает ритм по бетону. Утреннее солнце ещё не разогрелось толком, но асфальт возле скейт-площадки уже пахнет пылью. Третий подход за десять минут — и третий раз мозг говорит одно, а тело делает другое.

Он разгоняется. Три толчка ногой, доска под кроссовками набирает скорость, впереди — ровный бетонный спуск, где можно уйти в кикфлип без риска воткнуться в бордюр. Максим чувствует момент — тот самый, когда нога должна щёлкнуть по краю деки резко, но не грубо, и доска провернётся под ним в воздухе ровно один раз, не больше. Он прыгает.

Нога щёлкает чуть раньше, чем надо.

Доска прокручивается слишком быстро, обгоняет его собственные ноги, и вместо того чтобы поймать её сверху, Максим ловит только воздух. Доска улетает в сторону, стучит колёсами по бетону и едет дальше одна, будто обиделась и решила прогуляться без хозяина. Сам он валится на бок, успевает подставить локоть, и плечо вместе с локтем хлопается об асфальт с сухим звуком, похожим на то, как бьют ладонью по столу.

— А-а, блин, — выдыхает он сквозь зубы, не вставая сразу.

Локоть горит. Не до крови, кожа держится, но под ней уже наверняка расцветает синяк размером с мандарин. Максим лежит ещё секунду, глядя в светлое небо, где одно-единственное облако плывёт медленно, будто ему некуда торопиться — в отличие от Максима, которому до вечера надо выучить кикфлип назло самому себе.

Он садится, морщится, растирает локоть через рукав футболки. Доска укатилась метров на пять и упирается в ограду рампы, колёса ещё крутятся вхолостую. Максим поднимается, отряхивает шорты — ладонью, резко, будто стряхивает не пыль, а саму неудачу — и идёт за доской вразвалочку, слегка прихрамывая не по делу, просто чтобы дать организму время прийти в себя.

Поднимает доску, зажимает подмышкой, стоит так пару секунд. Потом начинает бубнить себе под нос — не песню, а просто ритм, чередуя губами и языком: «тц-па-тц, бум-тц, па-бум-тц». Он даже сам не замечает, когда это началось — то ли ещё в детстве, когда отец включал в машине что-то старое и Максим подпевал без слов, одними звуками, то ли позже, когда на уроках фортепиано в «OSnove» преподавательница сказала, что у него хорошее чувство ритма, просто руки отстают от головы. С тех пор, когда внутри что-то сжимается — не злость, а раздражение на самого себя, — он битбоксит. Негромко, почти не разжимая губ, будто разговаривает сам с собой на другом языке.

«Тц-па-тц-бум. Тц-па-тц-бум».

Раздражение отпускает чуть-чуть. Он снова чувствует себя человеком, а не куском мяса, который только что познакомился с асфальтом.

Максим ставит доску на бетон, катает её туда-сюда под ногой, не решаясь пока снова разгоняться. Взгляд скользит по рампе, по ограде с облупленной зелёной краской, по кустам за ней — и цепляется за яркое пятно на стене чуть дальше, у края скейт-зоны, там, где бетонный забор отделяет площадку от аллеи.

Вчера там ещё не было ничего, кроме старых выцветших тегов и чьей-то надписи маркером «тут был Коля 2019». А сейчас на стене расползается фиолетовое пятно, свежее настолько, что даже с десяти метров видно, как оно ещё блестит, не до конца высохшее на солнце. Рядом — чёрный контур, пока только набросок, но уже понятно, что будет что-то крупное: то ли буква, то ли фигура, выведенная уверенной рукой, без дрожи и исправлений.

Максим прищуривается. Баллончик краски, звук распыления он слышал ещё минуту назад, краем уха, пока падал и сидел на асфальте — просто не связал звук с картинкой. Теперь связывает. У стены, спиной к рампе, стоит парень примерно его возраста, в надвинутом капюшоне, несмотря на жару, с баллончиком в руке, и что-то бормочет себе под нос — не ритм, как у Максима, а слова, обрывками, будто подбирает рифму и сразу её проверяет на звук.

Максиму становится любопытно до покалывания в затылке. Он берёт доску под мышку и делает несколько шагов в сторону стены, ещё не решив, подойдёт он ближе или просто постоит в стороне, разглядывая рисунок. Локоть всё ещё ноет, но это уже неважно — кикфлип подождёт, думает он, сейчас интереснее то оранжевое пятно и голос, который доносится оттуда отрывками, слишком похожими на рэп, чтобы пройти мимо равнодушно.

* * *

Давид встряхивает баллончик, и шарик внутри гремит, как будто кто-то трясёт консервную банку с гвоздями. Он ведёт рукой вдоль стены, выдавливая тонкую фиолетовую линию, и контур буквы начинает закругляться именно так, как он задумал ещё вчера вечером, когда рисовал её мелом на асфальте во дворе, лёжа на животе.

— Ещё чуть-чуть, и будет огонь, — бормочет он сам себе, прищуриваясь на линию. Капюшон сползает на лоб, он поправляет его плечом, не отрывая руки от стены.

Под нос он гонит строчку, которая крутится в голове уже минут десять, застряла где-то между «город» и «подвиг», и никак не хочет находить третью рифму.

— Этот город мне не дом, а подиум, — шепчет Давид, пробуя слово на вкус. — Каждый день тут бой, но я не… не…

Он морщится. «Не» что? «Не робок» — слабо. «Не продан» — слишком пафосно для баллончика краски на районной стене. Он качает головой, снова трясёт баллон, и тот гремит ему в ответ, будто подначивает: давай, давай, думай быстрее.

Что-то стучит по бетону рядом, глухо и с размаху, и прежде чем Давид успевает понять, что это, доска подкатывается прямо ему под ноги и утыкается колёсами в носок кроссовка.

Он опускает взгляд. Доска лежит смирно, как собака, которая набедокурила и теперь делает вид, что тут вообще ни при чём.

— О, — говорит Давид, не оборачиваясь сразу. — У неё что, крылья выросли?

Он поворачивается, всё ещё держа баллончик на весу, палец на распылителе. Перед ним стоит парень на пару сантиметров выше, с волосами до плеч, которые сейчас растрёпаны так, будто их только что использовали вместо тряпки для асфальта. На локте красноватая ссадина, шорты в белой пыли.

— Доска теперь летает, — тянет Давид, окидывая его взглядом с головы до ног. — Круто. А ты сам как, тоже умеешь, или только она?

— Она от меня немного оторвалась, — отвечает парень, наклоняясь за доской. Поднимает её одной рукой, прижимает к боку. — Кикфлип не пошёл.

— Кикфлип не пошёл, — повторяет Давид, растягивая слова, будто пробует их на рифму. — А у меня тут линия не пошла, так что мы в расчёте.

Он снова поворачивается к стене, вскидывает баллончик, но краем глаза видит, что парень не уходит, а стоит, разглядывая контур.

— Это буква или что? — спрашивает тот.

— Пока буква, — говорит Давид, не оборачиваясь. — Потом разберёшься, когда закончу.

— А я тут вообще-то рядом катаюсь, между прочим, — говорит парень, и в голосе у него не обида, а скорее любопытство, будто он проверяет, можно ли подначить в ответ. — Может, доска твою стену решила подвинуть, раз она тебе не нравится.

Давид фыркает, и у него почти получается сдержать улыбку, но не до конца.

— Моя стена её не звала, — отвечает он. — У неё своя программа, видно. Летать без разрешения.

— Она у меня своевольная, — говорит парень, и теперь уже сам улыбается, опускает доску на асфальт и ставит ногу сверху, покачивая её туда-сюда, как качели. — То приземляется нормально, то решает прогуляться без меня.

— Ты её воспитывай, — советует Давид, снова нанося линию краской, уверенно, одним движением, без дрожи в руке. — А то она так и будет об стены колотиться, пока моя работа не пострадает.

— Так я ж не специально, — говорит парень, и в голосе у него слышится что-то вроде лёгкой обиды, но не настоящей, а такой, с которой тут же хочется спорить дальше. — У неё траектория была чистая. Это твоя стена слишком близко стоит.

Давид на секунду отрывается от рисунка и смотрит на него искоса.

— Стена тут всю жизнь стоит, — говорит он. — А твоя доска только сегодня решила, что хочет в граффити.

Парень смеётся, коротко, через нос, и это получается у него почти как хрюканье, отчего смешным кажется уже не подкол, а сам смех.

— Ладно, — говорит он, поднимая доску и зажимая под мышкой. — Красиво получается, кстати. Буква.

— Пока не закончил, — отвечает Давид, но внутри что-то теплеет от этого «красиво», хотя вслух он виду не подаёт. Он делает ещё один росчерк, оранжевая линия замыкается в петлю, и контур начинает наконец напоминать то, что он видел в голове ещё вчера.

Строчка про город и подвиг так и не находит своей третьей рифмы, но сейчас это почему-то уже не так важно.

* * *

Денис подкатывает к бордюру, крутит педаль подножкой, выталкивает самокат на задних колёсиках и спрыгивает — но раньше, чем надо, ещё в воздухе, так что приземляется на две ноги сразу, а самокат отдельно, с грохотом, катится дальше без хозяина.

— Да и ладно, — говорит Денис в пустоту, подбирая его за руль. — Всё равно красиво было, пока летел.

Он уже собирается разогнаться по второму кругу, но тут со стороны рампы долетает смех — громкий, двухголосый, с хрюканьем. Денис замирает, как собака, услышавшая слово «гулять», и, забыв про трюк, катит туда, где у стены стоят парень с доской и другой парень с баллончиком в руке.

— Чё смешного? — спрашивает он, подъезжая вплотную и упираясь носком кроссовка в асфальт, чтобы затормозить. Самокат чуть не влетает Максиму в колено, и тот успевает отшагнуть.

— Да вот, стену не поделили, — говорит Максим, кивая на граффити.

Денис смотрит на стену, потом на баллончик в руке у Давида, потом снова на стену.

— О, краска «Монтана»? — спрашивает он, хотя никто его не спрашивал. — У меня у соседа кента такая же, он ей весь гараж разрисовал, мать его потом орала так, что на весь двор слышно было.

Давид приподнимает бровь, но ничего не успевает ответить, потому что Денис уже переключился: заметил наушники, висящие на шее у Максима, и тут же тычет в них пальцем.

— А ты что слушаешь? Дай послушать.

— Да ничего особенного, — пожимает плечами Максим.

— Не, ну правда, что? — Денис подпрыгивает на месте, перекидывает вес с ноги на ногу, самокат под ним покачивается. — Я вот вчера весь вечер один трек гонял, не могу вспомнить название, там такой бас, прямо как будто стену сносит, вообще огонь.

— Ты стоять вообще можешь спокойно? — спрашивает Давид, глядя на него с прищуром, в котором больше любопытства, чем раздражения.

— Не особо, — честно признаётся Денис и тут же, не дожидаясь ответа на свой вопрос, снова скачет к своему: — Так что у тебя в наушниках?

Максим наконец вытаскивает телефон, вертит его в руках, будто решая, стоит ли показывать.

— Да я сам кое-что пишу, — говорит он, и в голосе у него слышится та особая осторожность, с которой признаются в чём-то, что для тебя важнее, чем кажется со стороны.

— Пишешь? — Денис аж присвистывает, крутанувшись на месте вместе с самокатом. — В смысле, музыку сам? На чём?

— Да, сейчас есть куча приложений с ИИ. Так балуюсь.

— Прикольно, — говорит Денис уважительно, хотя тут же добавляет: — А я вот танцую. Хип-хоп. Меня тренер так и зовёт — «тот, который не стоит на месте».

Он хмыкает собственной шутке, прыгает чуть выше, чем нужно, спрыгивая с бордюра, и этим движением чуть не роняет самокат во второй раз за минуту.

— А тебя как звать вообще? — спрашивает Максим.

— Денис. — Он на секунду задумывается, будто взвешивает, стоит ли говорить дальше, и всё-таки добавляет, бросая это легко, вскользь, как будто и не важно совсем: — Ну, то есть Дэн Серр, если по сцене. Я для хип-хопа себе так придумал.