Читать онлайн Таня Бонд - La Vanda

La Vanda

Десять лет Лада Вандышева выходит на красную дорожку так же точно, как на сцену, — по счёту, по свету, без права на фальшивую ноту, и за эти годы она научилась улыбаться даже тогда, когда внутри всё кричит об усталости. LaVandaхочет совсем другого: собственного имени без лейбла, тишины без графика, дома, где не нужно улыбаться по расписанию. Но за ней стоит человек, который считает её своим произведением и готов разрушить всё, что ей дорого, лишь бы не отпускать без боя. Рядом появляется мужчина, чьё рукопожатие сбивает заученный протокол благотворительного вечера — Сергей Орлов умеет держать дистанцию с кем угодно, кроме неё, и это умение может стоить ему важнейшего назначения. Лада боится не публики и не камер, а того, что снова станет чьей-то собственностью, пусть даже по любви, а не по контракту. Получится ли ей остаться собой, выбирая между свободой и человеком, ради которого вдруг хочется остаться?

Вспышки бьют сразу с трёх сторон, и я привычно разворачиваю плечо туда, где свет ложится мягче, — десять лет учат телу то, чему не учит никакая консерватория. Выхожу из машины, каблук скользит по мокрой плитке, и я на автомате ловлю равновесие, не переставая улыбаться. Платье цвета лаванды — ну разумеется, лаванда, кто бы сомневался, — тянет в районе рёбер, и я незаметно поправляю его, пока объективы щёлкают, как будто фотографируют не меня, а саму идею меня.

«Лада, сюда! Лада, в профиль! La Vanda, один вопрос!»

Я не оборачиваюсь на последнее. Вопросов сегодня будет достаточно, и не от журналистов.

Это тоже выступление, просто без музыки. Без зала, без партитуры, без права на фальшивую ноту — камера её не прощает так же беспощадно, как не прощает её ухо концертмейстера. Разница только в том, что на сцене я знаю, где кончается номер. Здесь номер не кончается никогда, просто меняется декорация: сегодня — мрамор и шампанское, завтра — перелёт, послезавтра — студия.

У входа, у огромных дверей, подсвеченных снизу синим, меня уже ждёт Фирс. В смокинге, который сидит на нём так, будто сшит прямо на мышцы, а не на обычное мужское тело, с бородкой, подстриженной будто под линейку, он похож на человека, который только что вышел из спортзала и случайно попал на светский раут. Татуировки на запястьях выглядывают из-под манжет — остатки той жизни, которую он давно закрасил пиджаками от итальянских портных, но не кожей.

— Вот она, — говорит он громко, раскидывая руки, и толпа вокруг чуть расступается, как будто ему положено больше места, чем другим. — Моя звёздочка.

Объятие у него крепкое, пахнет дорогим одеколоном и чем-то спортивным, протеиновым, вечным. Он держит меня чуть дольше, чем нужно просто для камер, — ровно столько, чтобы шепнуть на ухо:

— Сегодня важно, Ладушка. Очень важно. Тут все, кто решает твою судьбу. Улыбайся так, будто ничего ещё не решено.

— А разве решено? — спрашиваю я тихо, не переставая улыбаться в объективы.

— Будет решено, когда я скажу, что решено, — отвечает он с той же улыбкой, широкой, отеческой, которая у него работает безотказно уже лет двадцать. — Ты моё произведение, детка. Я свои произведения просто так из рук не роняю.

Я киваю, будто соглашаюсь, хотя внутри что-то тонкое и упрямое сжимается в кулак. Произведение. Как будто я картина, а не человек, который десять лет не спал нормально дольше трёх ночей подряд.

Улыбаться я умею даже тогда, когда внутри пусто, — это, пожалуй, единственное, чему меня действительно хорошо научили за эти годы. Мышцы лица помнят рисунок счастья лучше, чем я сама помню, каково это — быть счастливой без репетиции. Я улыбаюсь гостям, улыбаюсь официанту с подносом шампанского, улыбаюсь двум журналисткам из глянца, которые синхронно наклоняют головы, будто у них общий суфлёр.

— Контракт подпишут до Нового года, — говорит Фирс, уже тише, уже деловым тоном, пока мы идём к залу сквозь строй гостей, кивающих нам обоим одинаково почтительно. — Но нужно, чтобы тебя видели рядом со мной. Единым фронтом. Чтобы ни у кого не было сомнений, кто тут решает.

— А у меня есть сомнения, — говорю я легко, почти шутя, хотя шутки в этом ровно ноль. — По поводу того, кто решает.

Фирс смеётся, запрокинув голову, как будто я сказала самую удачную остроту вечера, и этим смехом ловко закрывает тему, не отвечая ни слова по существу. Нить разговора, как и нить контракта, остаётся у него в руках, он просто вежливо позволяет мне подержаться за край.

Мы входим в зал, и свет здесь уже не вспышечный, а ровный, золотистый, льющийся с хрустальных люстр на паркет, по которому ходят люди, стоящие своей ценностью больше, чем весь этот особняк вместе с паркетом. Я скольжу взглядом по толпе — лица, лица, знакомые по телевизору, по форумам, по колонкам в деловых изданиях, — и останавливаюсь на одном, незнакомом.

Он стоит чуть в стороне от основной группы, у окна, в костюме настолько безупречно сидящем, что это сразу выдаёт либо очень хорошего портного, либо очень дисциплинированную жизнь, а скорее всего — и то и другое сразу. Высокий, подтянутый, с той спокойной прямой спиной, которая бывает либо у военных, либо у людей, привыкших, что на них смотрят и оценивают каждую секунду.

— Это кто? — спрашиваю я у Фирса вполголоса, кивая почти незаметно.

— А, этот, — Фирс машет рукой, как будто речь идёт о мебели. — Из Правительства. Пресс-секретарь какой-то, большая шишка по медийной части. Подойдём, поздороваешься, улыбнёшься, и дальше по программе.

Я мысленно готовлюсь к очередному рукопожатию из разряда вежливых и забываемых — тёплая сухая ладонь, дежурная фраза про то, как приятно, что искусство и государство идут рука об руку, фотография для пресс-службы, и всё, галочка поставлена. За десять лет таких рукопожатий у меня накопилось, наверное, на небольшой стадион.

Я ещё не знаю, что эта рука окажется не той температуры, которую я ожидаю.

* * *

Фирс ведёт меня дальше, и мы пристаём к очередной группе, как лодка к очередному причалу. Журналистка из делового издания — я помню её ещё с пресс-конференции три года назад, когда она спрашивала, правда ли я уйду со сцены ради семьи, — теперь интересуется моими «творческими планами на независимой основе», выговаривая эти слова так осторожно, словно пробует лёд на прочность.

— Планы простые, — отвечаю я, держа голос ровно на той ноте, которую от меня ждут, — писать то, что хочу, а не то, что красиво смотрится в годовом отчёте.

Фирс смеётся первым, громче, чем нужно, и этим смехом быстро берёт разговор на себя, как перехватывают микрофон у того, кто сказал что-то не по тексту. Спонсор рядом с журналисткой, седой мужчина с запонками размером с ноготь большого пальца, понимающе кивает, хотя явно не понимает ни слова из того, что я имела в виду.

Я улыбаюсь, киваю, пожимаю чьи-то руки — вся эта хореография отработана до автоматизма, я могу танцевать её во сне, с закрытыми глазами, с температурой под сорок. Новая этика индустрии, вот как это называется в пресс-релизе: артистка, которая сама распоряжается своим творчеством. Выглядит красиво. На деле я стою посреди зала и жду, когда мужчины в костюмах договорятся между собой, что со мной делать дальше.

— Контракт на финальной стадии, — говорит Фирс кому-то из спонсоров вполголоса, но так, чтобы я услышала, — юристы заканчивают, но, сами понимаете, есть вопросы, которые решаются не на уровне бумаг. На уровне выше.

— На каком именно выше? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе было больше любопытства, чем раздражения.

— Ладушка, — Фирс кладёт руку мне на плечо, лёгкую, почти невесомую, и всё равно тяжёлую, как будто на ней написано десять лет моей жизни, — у меня связи, которые работают лучше любых юристов. Доверься мне.

Доверься мне — фраза, которую я слышу от него с двадцати лет, и каждый раз она означает одно и то же: сиди, улыбайся, остальное не твоё дело. Внутри что-то коротко сжимается, знакомый укол, который я давно научилась не показывать на лице. Опять мужчины решают, опять я — витрина, за которой идёт торг, о котором меня не считают нужным спрашивать напрямую.

Я отворачиваюсь на секунду, беру бокал с подноса проходящего официанта, просто чтобы руки были заняты, и в этот момент снова вижу его. Того, из Правительства. Теперь он ближе, стоит у соседней группы, разговаривает с кем-то в форме, вежливо кивает, но взгляд у него скользит по залу, и когда он на мгновение останавливается на мне, в нём нет ничего из того, что я привыкла видеть. Ни узнавания фаната, ни профессионального интереса чиновника к медийному лицу, ни скуки человека, которому положено здесь находиться. Он смотрит так, будто решает какую-то задачу, в которой я — не ответ и не вопрос, а что-то третье, ещё не названное.

Я быстро отвожу глаза, делаю глоток шампанского, которое оказывается тёплым и невкусным, и говорю себе, что показалось. Освещение здесь такое, что кажется всякое.

— Дамы и господа, — голос ведущего разносится по залу, усиленный микрофоном, слишком бодрый для этого часа, — позвольте провести небольшой протокольный момент и представить друг другу некоторых наших уважаемых гостей.

Фирс тут же оживляется, выпрямляет спину, поправляет манжету — он любит протокольные моменты, они дают ему лишние тридцать секунд в кадре. Он берёт меня под локоть, и мы вместе с ещё несколькими парами гостей начинаем движение к центру зала, туда, где уже выстраивается небольшая очередь рукопожатий, улыбок для камер, фраз про честь и искусство.

Я иду, разглядывая паркет под ногами, и краем глаза вижу, что тот самый мужчина у окна тоже трогается с места, в ту же сторону, что и мы, будто нас обоих тянет одной и той же невидимой нитью протокола.

Фирс что-то шепчет мне на ухо про то, кому сегодня нужно особенно понравиться, но я почти не слышу слов, только тон, привычный, покровительственный. Я готовлюсь к следующему пункту программы, мысленно включаю ту самую улыбку, которую мышцы лица помнят лучше меня самой, и жду рукопожатия, которое должно быть вежливым, тёплым и совершенно забываемым, как сотни до него.

* * *

Ведущий называет моё имя — «La Vanda», с ударением на последний слог, иностранным, будто пробует на вкус чужое слово, — и я включаю улыбку номер три, ту самую, дружелюбную-но-с-достоинством, которая хорошо смотрится с любого ракурса. Рука уже тянется вперёд раньше, чем я успеваю подумать, сама, на автопилоте, отработанном за десять лет рукопожатий с теми, от кого зависит моя жизнь.

Очень приятно. Наслышана о вашей работе. Какой прекрасный вечер.

Три фразы наготове, как три аккорда одной и той же песни, которую я могу сыграть с закрытыми глазами, транспонировать в любую тональность под любого министра, продюсера, спонсора — и забыть через минуту после того, как отпущу чужую ладонь.

— Сергей Орлов, — говорит он коротко, без отчества, без должности, будто мне и так всё обязаны были сказать заранее, и, в общем, да, обязаны были, Фирс уже шепнул что-то про Правительство, но факт того, что сам он не стал добавлять титул, царапает приятно, как будто он не нуждается в том, чтобы его представляли полностью.

Его ладонь сухая и тёплая, пожатие ровное, без того характерного нажима, которым мужчины в костюмах любят напоминать, кто тут главный. И всё было бы совсем обычным рукопожатием номер сто сорок два за вечер, если бы не одна лишняя секунда — ровно одна, я могла бы отсчитать её по метроному, — на которую его пальцы задерживаются вокруг моей руки чуть дольше, чем того требует протокол.