Где-то рядом звенит чей-то смех, вспыхивает очередная вспышка фотоаппарата, и я ловлю себя на абсурдной мысли, что считаю не такты, а секунды — сколько ещё продлится эта пауза, прежде чем кто-нибудь из нас решится заполнить её словами.
* * *
Краем глаза я ловлю движение у колонны: Фирс стоит с бокалом шампанского, которое, кажется, так и не пригубил, и смотрит прямо на меня. Взгляд у него особенный, выработанный годами — ласковый и требовательный одновременно, как у человека, который всегда уверен, что имеет право управлять твоим вниманием. Он едва заметно поводит подбородком вбок, где рядом с каким-то грузным мужчиной в очках уже переминается с ноги на ногу девушка-организатор с планшетом. Жест читается без перевода: время вышло, Ладушка, туда.
Внутри у меня что-то сжимается, похожее на досаду, только острее. За десять лет я научилась благодарно кивать по сигналу — улыбнуться, протянуть руку, сказать три заготовленные фразы и пойти дальше по списку, как по нотам, где каждая нота заранее прописана чужой рукой. Но сегодня, впервые за очень долгое время, мне физически не хочется делать этот следующий шаг. Хочется остаться здесь, рядом с человеком, который десять минут назад спросил меня не про альбом, а про то, скучаю ли я по дому.
Я чувствую, что улыбка на моём лице на долю секунды становится настоящей растерянностью, прежде чем я успеваю её спрятать. Сергей, кажется, замечает это быстрее, чем я сама осознаю, что произошло: что-то в его лице меняется, будто он тоже увидел Фирса и тоже понял, что сейчас нас разведут по разным углам этого зала, как фигуры на чужой шахматной доске.
— Кажется, вас ждут, — говорит он, и голос у него ровный, безупречно вежливый, такой, каким положено разговаривать с артисткой на протокольном мероприятии. Но пауза перед этими словами — та самая, на долю секунды длиннее нужного — выдаёт, что фраза далась ему не так легко, как должна была.
— Кажется, да, — отвечаю я в тон, с лёгкой улыбкой, за которой прячу что-то куда менее светское. — У меня сегодня плотный график рукопожатий. Всех вас не перержать.
— Жаль, — говорит он просто, без всякой игры, и это «жаль» звучит честнее всех комплиментов, которые мне говорили за вечер.
— Мне тоже, — вырывается у меня прежде, чем успеваю прикусить язык, и я тут же жалею об этой откровенности: слишком прямо, слишком не по сценарию для вечера, где каждое слово завтра может оказаться заголовком. Я спешно добавляю, уже легче: — Но у меня работа — быть лицом новой этики индустрии. А это, поверьте, утомительнее, чем кажется со стороны.
— Охотно верю, — отвечает он, и уголок его рта чуть трогает та самая сухая усмешка, от которой у меня почему-то становится теплее в груди, хотя зал кондиционирован вполне прилично.
Фирс со своей колонны смотрит уже настойчивее, и девушка с планшетом делает маленький шаг в мою сторону, явно готовясь подойти и увести меня под руку, если я сама не сдвинусь с места. Я понимаю, что медлить дальше нельзя — не потому что боюсь Фирса, а потому что знаю: если я задержусь ещё на минуту, кто-нибудь это заметит, и уже завтра в телеграм-каналах будет гадать, что за певица так долго не отпускает пресс-секретаря Орлова.
— Что ж, — говорю я, отступая на полшага назад, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти весело, — был рад познакомиться, Сергей. Берегите себя от скучных вечеров.
