Читать онлайн Таня Бонд - Мажорка Роза

Мажорка Роза

Потолок был не тот.

Я лежал и смотрел на трещину над собой — незнакомую, с разводом желтизны по краям, будто кто-то однажды не вовремя включил воду этажом выше. Дома у меня над кроватью висела полка с кубками, они блестели даже в темноте, если на них падал свет уличного фонаря. Здесь висела только эта трещина, и несколько секунд я честно пытался вспомнить, кто я и зачем сплю под чужим потолком в чужой комнате, пахнущей сыростью и чьим-то старым ремонтом, с ноткой извёстки, въевшейся в обои так глубоко, что, казалось, она была частью самого дома.

Потом вспомнил. Сразу всё и разом, будто кто-то одним движением сдёрнул одеяло.

Отца увезли в наручниках в восемь утра, я смотрел на это с лестницы в одних трусах, и даже сейчас, спустя недели, у меня во рту стоял тот же металлический привкус, что в то утро. Два человека в форме, вежливые до тошноты, и отец, который обернулся и сказал мне «учись», как будто это слово могло что-то заштопать. Дальше — суета, звонки, адвокаты, слово «подозрение» склоняли так часто, что оно перестало что-либо значить. А через неделю меня вызвали к декану нашего старого колледжа — не потому, что отец сидел, а потому, что я разбил нос пацану из параллельной группы, который на перемене решил пошутить про «папашу-уголовника». Мне было плевать на разницу между «подозреваемым» и «уголовником» в тот момент, кулаки сами объяснили ему разницу. Отчислили меня за два дня. Из команды выгнали ещё быстрее — тренер даже не посмотрел в глаза, просто прислал сообщение. Восемь лет на поле — и всё решилось одной эсэмэской.

Я повернулся на бок, матрас скрипнул подо мной тонко, жалобно, как будто жаловался на жизнь вместе со мной.

Мать звонила перед тем, как улететь. Голос у неё был ровный, слишком ровный, с той интонацией, которую она включает, когда уже всё решила и просто ставит в известность.

— Влад, поехали со мной. Здесь нормально, здесь спокойно, тебе нужно закончить колледж по-человечески.

— А здесь, значит, не по-человечески, — сказал я тогда. — Здесь просто отец.

Она замолчала, и в этом молчании было куда больше правды, чем в любых её словах: она уже отпустила его, может, даже раньше, чем его увезли. А я нет. Не смог. Не захотел.

Сейчас, в чужой комнате, я подумал, что, возможно, зря. Может, там, за границей, с её нормальным и спокойным, у меня хотя бы была бы своя кровать без чужой трещины над головой.

Я сел, провёл ладонью по лицу — щетина, надо побриться, хотя кому я тут собираюсь нравиться, — и наконец огляделся по-настоящему.

Комната была маленькая, почти квадратная, с окном, выходящим на какой-то двор, где сосед сушил бельё прямо на верёвке между двумя столбами, как в девяностых. Обои — в мелкий цветочек, явно не моего выбора и явно не моего десятилетия. Шкаф с перекошенной дверцей. Стул с продавленным сиденьем, скрипевший, стоило на него присесть. На полу — чемодан, который я даже не до конца разобрал, будто какая-то часть меня ещё надеялась, что это временно, что завтра меня заберут обратно в мою жизнь.

Дядя Пётр снял этот дом за какие-то смешные деньги, подальше от центра, и сказал, что так надёжнее. Надёжнее для кого — не уточнил. Он вообще в последнее время говорил загадками, будто разговаривал не со мной, а сам с собой, проверяя, что можно сказать вслух, а что нет.

Я усмехнулся, криво, одними губами. Не было ни единой причины сегодня веселиться, и именно поэтому стоило улыбнуться самому себе, иначе можно было забыть, как это делается.

Встал, подошёл к окну. Южное солнце било в стекло так нагло, будто ему не было дела ни до чьего ареста, ни до чьей сломанной жизни, — оно светило одинаково что для меня, что для местных мажоров, которые наверняка сейчас просыпались в своих особняках под видом на море, а не на бельё соседа.

Хотелось курить. Я не курил, но в такие моменты будто должен был появиться этот жест: достать пачку, щёлкнуть зажигалкой, выдохнуть в потолок дым и всю эту несправедливость вместе с ним. Вместо этого я просто стоял и смотрел, как ветер треплет чужие простыни на верёвке, раздувая их, точно паруса.

Элитный колледж. Дядя три раза повторил это слово вчера, будто оно должно было меня впечатлить. «Элитный». Как будто меня сейчас можно было впечатлить хоть чем-то, кроме возможности набить морду тому, кто это заслужил.

Я натянул джинсы, застегнул цепь на шее — единственную вещь, которая у меня осталась от прежней жизни нетронутой, подарок отца на шестнадцатилетие, — и посмотрел на себя в зеркало шкафа с перекошенной дверцей.

Не красавчик из рекламы, но и не бомж. Просто не их уровня, судя по тому, что я успел прочитать про этот колледж в интернете вчера ночью, не в силах уснуть. Дети каких-то олигархов, депутатов, владельцев заводов и газет. А я — сын человека под следствием, в кедах вместо лоферов и футболке вместо рубашки от кутюр.

И знаете что? Мне было всё равно.

Я не собирался никому там нравиться. Не собирался вписываться, подлизываться, доказывать, что я тоже кто-то. Но и прогибаться тоже не собирался. Если этот их «элитный» мир думает, что сможет меня построить так же легко, как построил моего отца чьё-то телефонное право, пусть попробует.

Я ещё раз глянул на трещину на потолке: она так и осталась чужой, но хотя бы перестала пугать, — и пошёл вниз, навстречу дяде, навстречу завтраку, который наверняка будет состоять из его извечного «ешь молча и не задавай вопросов», и навстречу первому дню в городе, где меня никто не ждал и никому я не был нужен.

Что, в общем-то, меня полностью устраивало.

* * *

Внизу пахло яичницей и растворимым кофе — запах, который в моей старой квартире не появлялся никогда, там готовила домработница, а здесь готовил дядя Пётр, в майке, с полотенцем через плечо, будто это что-то меняло.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Остынет.

Я сел. Яичница была пересолена. Я съел всё равно, не потому что был голоден, а потому что молчать с набитым ртом проще, чем молчать просто так.

— Дядь Петь, — начал я, глядя не на него, а на вилку, — а что по делу? Адвокат звонил?

Пётр налил себе кофе, хотя кружка у него уже стояла полная.

— Разбираются. Процесс не быстрый.

— Это я понял ещё в прошлом месяце. Я спрашиваю, что именно разбирают.

— Ешь давай.

— Я ем. Я и спрашиваю одновременно, у меня, представляешь, рот не один на всё тело.

Он усмехнулся, но как-то мимо, уголком, будто смешно было что-то совсем другое, не моя шутка. Сел напротив, подвинул сахарницу на сантиметр, будто это требовало внимания.

— Твой отец умный человек, Влад. Он не наделает глупостей, пока сидит там. И тебе сейчас делать глупости тоже незачем.

— То есть отвечать не будешь.

— Я отвечаю. Просто ответ тебе не нравится.

Вот это было честно, хотя бы. Я отложил вилку, посмотрел на него прямо: дядя Пётр был моложе отца на пять лет, но выглядел старше, с этими морщинами у глаз, которые появились, кажется, именно за последний месяц.

— Знаешь, что странно, — сказал я, — ты говоришь загадками, будто сам боишься, что тебя подслушивают. Дом этот твой, снятый непонятно где. Фамилию мою в колледже записали с ошибкой, я заметил, в документах — Ждаков вместо Жданов. Случайность?

— Внимательный, — он не стал отрицать, не стал и подтверждать. — Весь в отца.

— Это не ответ.

— Это комплимент, — он отхлебнул кофе, обжёгся, скривился, и этим как будто выиграл себе паузу. — Слушай меня внимательно, раз уж ты такой внимательный. В этот колледж ты идёшь не воевать. Идёшь тихо, учишься, не привлекаешь к себе лишнего. Ни с кем не ссоришься, никому не грубишь, никого не задеваешь. Голову в плечи и вперёд.

— Мечта моей жизни.

— Я серьёзно, Влад.

— Я тоже серьёзно. У меня прямо слёзы наворачиваются от перспективы.

Он отставил кружку резче, чем надо было, и я понял, что задел что-то настоящее, не только раздражение.

— Там дети таких людей, что одно неосторожное слово — и у твоего отца процесс затянется ещё на полгода. Ты хочешь этого?

Это был удар под дых, честный, прицельный. Я молчал секунду, глядя на разводы от кофе на столе, расползшиеся неровным коричневым пятном.

— Нет, — сказал я тише.

— Тогда веди себя как гость. Гости не хамят хозяевам.

— Даже если хозяева — мудаки?

— Особенно тогда, — он снова усмехнулся, устало. — Знаешь, в этом городе один человек держит половину региона в кулаке. Один звонок — и у человека закрывается бизнес, у его детей закрываются двери в хорошие школы, у его родственников начинаются проблемы с налоговой. Я не хочу, чтобы ты с ним пересёкся даже краем, понимаешь? Даже краем.

— А как его зовут, этого человека?

Пётр посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что я не мог расшифровать, то ли страх, то ли усталость, то ли и то и другое сразу.

— Неважно. Просто держись от всего этого подальше. От богатых, от влиятельных, от тех, кто смотрит на тебя сверху вниз. Переждём — и вернёмся к нормальной жизни.

— Буду паинькой, — сказал я, подняв руки, как будто сдаваясь. — Тише воды, ниже травы. Клянусь на цепи отца.

Он не поверил мне ни на секунду, это читалось по его лицу, и правильно делал, потому что я сам себе не верил. Но спорить дальше он не стал, то ли устал, то ли понял, что бесполезно.

Я встал, закинул рюкзак на одно плечо, сунул в уши наушники, хотя музыку не включил, просто чтобы был повод не продолжать разговор. У двери обернулся.

— Дядь Петь, а если серьёзно — почему именно сюда? Почему этот город, этот колледж?

Он пожал плечами, слишком небрежно для человека, которому действительно нечего скрывать.

— Здесь тихо. Никто тебя не знает.

— Или здесь кто-то, кого ты знаешь, — сказал я и вышел, не дожидаясь ответа.

Дверь хлопнула за спиной чуть громче, чем надо было, и южное солнце снова ударило в лицо, наглое, равнодушное ко всем моим вопросам. Я шёл к автобусной остановке и думал о том, что меня, кажется, не просто спрятали. Меня спрятали от кого-то конкретного, и этот кто-то, судя по голосу дяди, был не абстрактной угрозой из новостей, а живым человеком с именем, которое мне боялись назвать.

Вот это и злило больше всего: не сама тайна, а то, с каким постоянством меня держали за ребёнка, которому нельзя знать правду о собственной жизни.

* * *

Автобус тащился вдоль набережной, и за окном разворачивался город, которого я не заказывал.

Пальмы торчали вдоль дороги ровными рядами, будто их расставили по линейке специально для туристов, желающих убедиться, что они действительно уехали достаточно далеко от дома. За пальмами блестело море, слишком синее для октября, слишком открыточное, как будто кто-то подкрутил насыщенность в фоторедакторе. Яхты у причала стояли так плотно, что казались выставкой, а не стоянкой: белые корпуса, золотые буквы названий, флаги на флагштоках, хотя ветра почти не было. На одной из них, кажется, загорала девушка в купальнике прямо на палубе, в октябре, будто ей кто-то забыл сообщить, что лето закончилось.

Вывески отелей мелькали одна за другой, все с претензией на что-то европейское: «Côte Palace», «Marina Resort &Spa», «Grand Bellevue». Ни одного нормального русского названия, будто стеснялись признать, где находятся. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается тихое, ровное раздражение, похожее на изжогу, то самое, глухое, которое не проходит, сколько ни отвлекайся.