Я поднимаю взгляд. И он смотрит — не поверх моего плеча, как положено смотреть занятому человеку на светском рауте, не вниз, на вырез платья, как смотрят те, кто давно забыл, что я вообще-то пою, а прямо в глаза, спокойно, без улыбки, будто действительно хочет увидеть, кто перед ним, а не какую картинку я для него собрала сегодня утром вместе со стилистом.
Тепло поднимается от ладони вверх, через запястье, через локоть, достаёт до шеи, и я мысленно сразу же нахожу объяснение: духота. В зале действительно душно, слишком много людей, слишком много света от софитов для фотографов, кондиционер явно не справляется с нагрузкой. Обычная физиология, ничего больше.
Я вру себе так гладко, что сама почти верю.
Где-то за спиной Фирс что-то произносит бархатным голосом радушного хозяина, называет меня «жемчужиной нашей индустрии», и я на автомате киваю, не отпуская руку Сергея Орлова ровно на долю секунды дольше приличного, а потом спохватываюсь и всё-таки отпускаю, слишком резко, будто обожглась.
Ладно. Десять лет на сцене, три студийных альбома, бесчисленное количество интервью, где меня спрашивали про личную жизнь так, будто она общественное достояние, — и вот я стою посреди зала и чувствую себя абитуриенткой на вступительных, у которой вспотели ладони перед комиссией. Прекрасно. Просто прекрасно. Видимо, я переработала. Или недоспала. Или это тот самый момент, когда организм, вымотанный гастрольным графиком, начинает выдавать сбои — мерещится химия там, где всего лишь усталость и тёплый зал.
Я бы с удовольствием рассмеялась над собой вслух, сказала бы что-нибудь едкое про женщин, которым после тридцати мерещится романтика в протокольном рукопожатии, но вместо этого просто чуть крепче сжимаю в свободной руке ножку бокала и жду, что он скажет что-то дежурное, забываемое, как и всё остальное сегодня.
— Рад, что вы нашли время прийти, — говорит он. Голос у него низкий, без той искусственной теплоты, которую обычно включают чиновники перед камерами, скорее сдержанный, как будто каждое слово он сначала проверяет, стоит ли оно того, чтобы его произносить. — Судя по всему, вечер входит в число ваших немногих выходных.
Простая фраза. Протокольная, даже немного сухая. И всё же в том, как он её произносит — с лёгкой паузой перед «выходных», будто сам понимает, что звучит иронично рядом с человеком, которого только что представили как символ индустрии, — есть что-то, от чего я вдруг не хочу уходить к следующему рукопожатию в очереди.
— Скорее рабочий день в вечернем платье, — отвечаю я, и в этот момент ловлю себя на том, что говорю не ту из заготовленных фраз, а настоящую, свою.
Он коротко, почти незаметно улыбается, одними уголками губ, не разворачивая всё лицо для фотографов, как делают здесь все остальные, и этого оказывается достаточно, чтобы я поняла: вечер не будет таким предсказуемым, каким я его себе представляла в машине по пути сюда.
* * *
— Знаете, что самое увлекательное в подобных вечерах? — я чуть склоняю голову, разглядывая бокал, который так и не допила. — Можно заранее угадать весь сет-лист разговора. «Как вам атмосфера», «Над чем сейчас работаете», «Что для вас значит эта номинация». Я могла бы отвечать, даже если бы меня разбудили среди ночи.
Жду привычного: смешка из вежливости, кивка, что-нибудь про «уникальный талант» и переход к следующей паре рукопожатий. Это тоже часть партитуры, я её знаю наизусть.
