Коэффициент - страница 3

Цех вокруг неё продолжал жить своей обычной жизнью, будто ничего не произошло: гул десятков работающих механизмов, шарканье ботинок по металлическому полу, редкие, отрывистые команды, которые техники бросали друг другу через плечо, не отрываясь от работы. Никто не смотрел наверх. Никто, кроме неё, не заметил того единственного мгновения темноты, которое только что перевернуло что-то внутри Миры так же необратимо, как когда-то перевернула её жизнь потеря собственной руки.

Гарант не сбоил. Это знал каждый ребёнок ещё до того, как ему вживляли Индекс. Гарант был воздухом, а воздух не мигает.

— Единица семь-четыре-пять-один, — произнёс голос сверху, ровный, без единой человеческой интонации, лившийся сразу отовсюду: из решёток вентиляции, из динамиков под потолком, из самого воздуха цеха. — Коэффициент полезности сектора семь: девяносто четыре процента. Ваш темп ниже нормы на шесть процентов.

Пальцы протеза, стального, в паутине царапин, на мгновение сжались на панели сильнее необходимого. Тук. Тук. Тук. Три коротких удара по металлу — старая привычка, оставшаяся с того года, когда машина забрала настоящую руку и боль нужно было чем-то замещать молча.

Ей было шестнадцать, когда это случилось: неисправный захват грузового манипулятора, доля секунды невнимания, и предплечье, зажатое между двумя тоннами металла прежде, чем система аварийной остановки успела среагировать. Систему потом проверили, признали работоспособной в пределах нормы, а руку — точнее то, что от неё осталось, — ампутировали в тот же день, без анестезии сильнее необходимого для сохранения трудоспособности пациента. Протез поставили через три недели: стандартная модель, положенная единицам с производственной травмой первой категории. Металл, датчики, минимальный набор тактильных ощущений — достаточный для работы, но не для того, чтобы забыть, чем он был замещён.

Она помнила те три недели ожидания протеза отчётливее, чем хотела бы: медицинский блок, переполненный такими же, как она, пострадавшими единицами, ожидающими своей очереди на протезирование — или, для тех, чьи травмы система сочла невосстановимыми в достаточной степени, ожидающими куда более короткого и окончательного решения. Соседкой по койке тогда была девочка её возраста, потерявшая обе ноги при обрушении технического перекрытия. Мира до сих пор помнила её лицо — спокойное, слишком спокойное для шестнадцатилетней, — когда медицинский персонал объявил, что коэффициент восстановительной ценности не оправдывает протезирования обеих конечностей одновременно, и что решение о судьбе пациентки будет принято в течение суток.

Мира так и не узнала, чем закончилось то ожидание. Её перевели в другую палату на следующий день, ближе к завершению собственного протезирования, и больше она никогда не видела ту девочку — ни живой, ни мёртвой. Только пустую койку, застеленную заново для следующего пациента, будто предыдущего никогда и не существовало.

Именно тогда, наверное, зародилась в ней привычка не задавать вопросов вслух о судьбах других единиц. Не из нежелания знать, а потому, что знание редко приносило что-то, кроме дополнительной тяжести, которую и без того трудно было нести.

— Слышу, — сказала она вслух: системе не требовалось подтверждение, но ей самой нужно было услышать собственный голос.

Она закрыла панель, защёлкнула замки один за другим, методично, будто ничего не произошло, будто сердце не колотилось у неё в кончиках здоровых пальцев. Кто-то мог смотреть прямо сейчас через ту же камеру, и любой лишний взгляд наверх мог быть считан как аномалия. Аномалии имели последствия.