Кокпар - страница 5

— Пять, — сказала дверь.

Бека стоял в проёме в одном сапоге, как человек, которого разбудили посреди борьбы с обувью.

— Пять других. Ордо шестая, — сказал он. — Мирас, ты всегда забываешь Ордо.

— Я не забываю. Я надеюсь. — Мирас поставил в угол стола ещё одну пиалу, побольше, и положил на неё шарик курта. — Играем четыре раза за зиму. Приёмка, Чёрная ночь, Лёд, Весенняя печать. Выигрываешь игру, получаешь печать.

Он выложил рядом четыре альчика в ряд.

— По одной за каждое крыло. Печатное, Амбарное, Дорожное, Судебное. Красиво, правда? Четыре печати, четыре замка, четыре ключа. Весь ларь зовут по старшей книге, Шежіре[17]: это родословные всех родов Ордо по отцам, до седьмого колена, их не правят и не трогают. А рядом с ними лежит Жылнама[18], книга, где записано всё, что Ордо про нас знает. Кто сколько должен, кто сколько заплатил, кто как умер.

Он сказал «как умер» тем же тоном, каким говорил про овец. Я смотрела на альчики.

— И если собрать все четыре?

— Тогда имеешь право потребовать, чтобы Шежіре открыли. Весной, на Весеннем чтении, перед Советом биев и всеми родами. И прочесть вслух любую страницу.

— Любую?

— Так сказано в Законе. — Он сгрёб альчики в горсть, потряс и высыпал обратно. — Только вот в чём дело. Печати возвращаются в крылья каждую весну. А Ордо ставит сильную тройку. За семьдесят лет никто не собрал все четыре. Ордо любит, когда правда лежит в сундуке, а ключи ходят по кругу.

— Это Мирас придумал, — зевнул Бека. — Он всем это говорит.

— Я придумал, — согласился Мирас. — Но это правда.

Я смотрела на четыре альчика и крошки. Три пиалы. Одна побольше.

— Зачем тогда играть?

— А что ещё делать? — Мирас пожал плечами, и вдруг лицо его изменилось, как у человека, который собирался промолчать и передумал. — Алтын.

— Да?

— Мне надо тебе кое-что дать.

Он вынул из-за пазухи свёрнутый листок, маленький, потёртый, перевязанный шерстяной нитью. Нить была завязана узлами, мелкими, чтобы не бросались в глаза.

— Что это?

— Подарок на новоселье. — Он улыбался, но глаза были другие. — Не читай сейчас. Не открывай. Когда на Доске вместо моего числа будет прочерк, тогда прочтёшь.

— Это шутка?

— Смешно, да?

Я засмеялась. Мне и правда было смешно, потому что это было так глупо, так по-детски. Я взяла листок и сунула в карман куртки.

— Спокойной ночи, — сказал он, уже в дверях.

— Мирас.

— Да?

— Спасибо за хлеб.

Он улыбнулся. На этот раз по-настоящему, широко.

— Это единственное, что здесь работает.

Он ушёл.

Я осталась стоять у окна. Белое плато лежало внизу, ровное, как лист бумаги. Далеко на севере, за стеной, было темно. Я смотрела туда долго.

Потом спустилась вниз, потому что мне вдруг захотелось ещё раз посмотреть на цифры. Зал был пуст. Очаг потух. Доска висела над ним, и меловые строки белели, как кости.

Я нашла имя Мираса.

Цифра рядом с ним была другая. Я помнила: сорок семь. Теперь там стояло сорок четыре. Мел ещё осыпался с краёв.

Кто-то стёр и написал заново,