Читать онлайн Оразалы Советкали - Кокпар

Алтын

Из описи залога. Строка первая: имя. Строка вторая: цена.

Меня внесли в опись раньше, чем спросили, как меня зовут.

— Рост, — сказал человек за столом, не поднимая головы.

— Сто шестьдесят восемь, — ответил второй, в сером, с мерной лентой. Он обмерил меня за три вдоха, как мерят жеребёнка перед продажей: плечо, шея, длина руки. Всё это под воротами, на сквозняке, где ветер стоял в очереди так же терпеливо, как и я.

Белые ворота Ордо[1]оказались не белыми. Это был известняк, который вымыли дождём до цвета старой кости. В них было три человеческих роста высоты и ни одного окна, и когда за мной закрылись створки, я услышала звук, которого не слышала никогда. Это был звук места, из которого никто не обязан тебя выпускать.

Два человека из моего рода остались по ту сторону белой полосы на земле. Дальше аманат[2]идёт один. Дядя Нұрлан не смотрел мне в лицо. Он смотрел на ворота и поправлял уздечку своего коня, хотя она давно была в порядке. Бабушка со мной не поехала, потому что не смогла бы стоять там и ничего не сказать.

Перед отъездом она сказала мне одну фразу, пока заплетала косу: «Аманат — это то, что оставляют на сохранение. Оставившему потом отвечают». Я тогда решила, что это про деньги. Теперь это стало про меня.

Мама не сказала ничего. Она вышла проводить нас до коновязи в том же платье, в котором доила кобыл, и всю дорогу смотрела на мои руки, а не на лицо. Только когда я уже сидела в седле, она подошла, подтянула мне подпругу, хотя та была затянута, и сказала, не поднимая головы: «Три вещи проверяй сама». Подпруга, повод, стремена. Я знала. Она знала, что я знаю. Мы обе делали вид, что это урок.

Так у нас прощаются. Не словами, а ремнями.

Дорога до Ордо заняла девять дней. На шестой мы вышли на плато, и я впервые увидела крепость издалека: она стояла в скале, как зуб в десне, белая, без единого дерева, и над ней не было ни дыма, ни птиц. Дядя Нұрлан сказал, что птиц нет, потому что в Ордо топят каменным углём. Я сказала, что птицы любят и уголь. Он промолчал. Мы оба знали, что причина в другом. Птицы не любят места, где много людей молчит.

— Зубы.

Человек за столом наконец поднял голову. Лицо у него было скучное, как лист бумаги. Серый взял меня за подбородок двумя пальцами и приподнял мне верхнюю губу. У нас дома так проверяют лошадей. Возраст смотрят по зубам.

— Целые, — сообщил серый.

Писарь записал. Я заметила, что у него красивый калам[3], длинный и чёрный, и что он держит его так, будто он ему не принадлежит.

— Ладони.

Я протянула. Он повернул их к свету.

— Мозоли свежие. Работала с верёвкой?

— С поводом.

— «Верёвка», — сказал он и записал. Я открыла рот, чтобы поправить, и закрыла. Мне вдруг стало понятно, что здесь это ничего не изменит.

— Шрамы.

— Левое предплечье. Старый. Упала с жеребёнка.

— «Старый шрам, левое предплечье. Падение с животного».

— С жеребёнка.

— «С животного», — повторил он без злости. Скучное лицо не изменилось ни на волос.

Серый обошёл меня по кругу. Мне уже не было неловко, и это пугало больше всего. Кожа сначала горит, потом забывает, что должна гореть.

— Состояние, — сказал писарь.

— Здорова, — ответил серый. — Напугана умеренно.

— Это в графу не вносится.

— Тогда пусть будет «здорова».

Я смотрела на ряд ящиков за спиной писаря. Каждый был подписан тамгой[4], и я нашла нашу. Три ломаные линии, как копыто кобылы по мокрой глине. Ящик Құлан был полон. Я тогда не стала думать, чем полон.

— Условие возврата, — сказал писарь.

Он спросил это у серого, не у меня. Серый вздохнул и ответил так, как отвечают сто раз за день:

— Живая.

— Единственное условие, — добавил писарь, будто я могла надеяться на другое. Он поставил печать, и она сошла с бумаги с таким мягким щелчком, что я почувствовала его в позвоночнике.

Мне защёлкнули на запястье браслет. Латунь, холодная, чуть шире, чем нужно. Гравировка: Құлан · 3. Третье место нашего рода, место писаного. До меня на нём сидел мой брат Жан. Теперь я.

— С лошадьми так же делают, — сказала я вслух, сама не зная зачем.

— Лошадей проверяют тщательнее, — ответил писарь. — Они дороже.

Он не издевался. Он сообщал.

— Это что?

Серый держал мою плеть. Я привезла её с собой под седлом и теперь смотрела, как её держат двумя пальцами, как дохлую крысу.

— Қамшы[5].

— Оружие.

— Это плеть.

— В Ордо разницы нет, — сказал писарь и написал: «Плеть, одна. Изъята до возврата».

Я промолчала, потому что мне вдруг стало важнее, чтобы они не заметили, что у меня под курткой, поверх рубашки, намотан кожаный пояс. Его никто не искал. Его привезли нам в феврале в мешке вместе с бумагой, и мама сказала, что это всё, что от Жана осталось, и что выбрасывать нельзя. Я надела его утром, затянула потуже и надеялась, что он не звякнет пряжкой.

Он не звякнул.

— Принято, — сказал писарь.

И в этот момент в воротах кто-то спросил:

— Это она?

Парень вошёл через боковую калитку и остановился сразу, как заходят туда, где знают, где остановиться. Он был высокий, в чёрном длинном чапане[6], на воротнике латунная брошь в виде круглой печати. Лет девятнадцать, может, двадцать. Волосы подстрижены строго, как по натянутой нити. На правой руке были чернильные пятна, застарелые и серые, въевшиеся в кожу так, как въедаются в нас шрамы.

— Алтын, — сказал он, глядя в бумагу в руке. — Құлан, третье место, писаная. Приёмка закончена?

— Принимаем, — сказал писарь и подвинул ему лист.

— Арлан Қасымұлы, — сказал парень мне, не мне, а как будто воздуху вокруг меня. — Ваш сенімді[7].

Слово повисло. Я знала, что оно значит. Дома оно значило «тот, кому доверяют».

— Тот, кому меня доверили, — сказала я.

— Тот, кому вас доверили, — согласился он. Первый раз посмотрел на меня прямо. Он смотрел не на человека и не на лошадь. Он смотрел на подпись, которую надо проверить на подлинность.

Мы пошли через двор.

Двор был больше любого двора, что я видела. Каменные плиты, не земля. Вокруг стены, в стенах узкие окна без стёкол, прикрытые досками изнутри. Ни одного дерева, ни одной птицы. Я посмотрела вверх и увидела, что по верху стены ходит человек с копьём, и что у него на копье наконечник, перекованный из лемеха плуга. Крепость, которая кормит степь, держит оборону плугом.

— Дом залога там, — сказал Арлан, не показывая рукой. — Налево по галерее. Общий зал на первом этаже, спальни на втором. Вашу комнату вам покажут. У каждого своя. Вставать на рассвете. Доску обновляют тогда же. Обед в полдень, ужин на закате. После заката не свистеть.

— Почему?

— Порядок.

— Это не причина.

— Это правило, — сказал он ровно. — У правил причины подписаны в других бумагах.

Я хмыкнула. Он этого не заметил, или сделал вид.

Мы вышли в галерею. С одной стороны шли колонны, с другой стена, и в какой-то момент стена кончилась и открылся север: длинная голая линия стены, а в ней тёмная арка, закрытая решёткой. Над аркой висел деревянный диск, выкрашенный в белое.

— Холодные ворота, — сказала я.

— Север, — ответил он. — Закрыто для аманатов.

— Почему «холодные»?

Он на миг замялся. Я заметила, потому что смотрела на него.

— Потому что север, — сказал он.

— Мой брат ненавидел холод. — Я сказала это ровным голосом, как перечисляют, что у человека есть из имущества. — Дома он спал у очага до самого мая. Если надо было идти на двор, брал две куртки. Он бы никогда не пошёл ночью на север.

Арлан не ответил. Ни «сочувствую», ни «такова бумага». Только моргнул, один раз, медленно, и двинулся дальше.

Я пошла следом.

— Сколько нас здесь? — спросила я.

— Пятнадцать. Пять писаных и десять младших.

— И сколько из них доживает до конца срока?

— Все, кого вверили, — сказал он.

— Вы говорите так, будто это одно и то же.

Он не ответил. Мы прошли ещё несколько шагов в тишине, и я слышала, как у него под чапаном шуршит бумага. Он носил бумаги так, как другие носят оружие.

— Вы знаете, что слово «аманат» значит не только «залог»? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

— Знаю. Бабушка говорит, это то, что оставляют на сохранение.

— Моя мать говорила так же.

Он сказал это ровно, но голос его не был ровным. Я не успела ничего ответить. Мы подошли к двери, на которой была прибита деревянная пластинка с тремя ломаными линиями. Нашей тамгой. Дом залога.

— Здесь, — сказал он. — Доска в зале, увидите сами. Если что-то понадобится, вызывайте через дежурного. До вечера свободны.

Он развернулся и пошёл обратно. Спина у него была прямая, как у человека, который с детства учился ходить так, будто его кто-то записывает.

Я осталась стоять у двери с браслетом на руке и поясом на рёбрах.

Я могла бы войти. Могла бы постоять ещё. Я стояла и думала про его полное имя. «Арлан Қасымұлы». Сын Қасыма. Бітімгера[8], хранителя договоров. Это я знала.

И я знала ещё кое-что, о чём не сказала ни ему, ни писарю, ни серому. Это имя я читала раньше. Оно стояло внизу бумаги, которую нам привезли вместе с поясом моего брата. Бумага называлась «Ярлык[9]побега», и под словом «побег», после подписей, печатей и двух свидетельских отметок, мелким аккуратным почерком было написано: «Наследник Печати: Арлан Қасымұлы».

Почерк у него красивый. Я запомнила это ещё тогда.

Арлан

Из закона залога, статья вторая. Пока аманат жив, договор жив.

В Башне Печати утро начиналось с того, что он считал листы.

Арлан открыл нижний ящик стола, как делал каждый день с тех пор, как три года назад отец вручил ему ключ. Листы лежали ровной стопкой, по десять в пачке, перевязанные шнуром. Девяносто «Договоров о продлении», сорок «Ярлыков о приёме залога», пятьдесят «Свидетельств о замене». И пять «Ярлыков побега».

Он делал вид, что это обычная работа, ровно по тем же причинам, по каким работа становится обычной: потому что её никто не называет по-другому.

Пять листов «Ярлыка побега» были не совсем чистые. В правом углу каждого стояла печать Бітімгера, красная, уже высохшая. Подпись под ней и дата оставались пустыми.

— Так положено, — сказал ему отец год назад. — Печать ставится заранее, чтобы ночью никого не будили.

— Чтобы ночью никого не будили, — повторил Арлан и ничего не спросил. Он гордился тем, что умеет не спрашивать. Это называлось «дисциплина».

Он закрыл ящик.

Сегодня он должен был перебрать ярлыки за осень и подготовить перечень для Совета биев[10]. Работа не срочная. Он взял чернильницу, калам, и пока затачивал кончик, поймал себя на том, что насвистывает.

Не свистел. Напевал, закрыв рот. Считалку.

Мать пела её, когда он был совсем маленьким. Слов он не помнил. Была мелодия, короткая, повторяющаяся, как ходьба по кругу. Была перекличка имён: чужих, странных, ни одно из которых ему не было знакомо. Он считал это колыбельной. Может, так и было. Мать, Салтанат, родом из Бөрі, аманатка, оставшаяся в Ордо после срока, умерла шесть лет назад от лихорадки. Больше он не спрашивал себя, что она пела.

Он помнил, как она сидела на краю его кровати, с руками, пахнущими воском и холодом, потому что она мёрзла всегда, даже летом, даже у очага. «Бөрі всегда мёрзнут вдали от своих скал», — говорила она. Он спрашивал, почему тогда она осталась. Она смеялась и отвечала, что у неё здесь остались дела. Он был ещё маленьким и не спросил, какие именно.

Арлан перестал напевать. Тишина в Башне была старая, каменная, как всё здесь.

В дверь постучали.

— Входи, — сказал он, не оборачиваясь, потому что знал по шагам.