Читать онлайн Сергей Патрушев - Компас Капитана

Запах моря, который должен был быть привычным и даже успокаивающим, как дыхание давно знакомого человека, теперь казался Элиасу чуждым и тревожным, потому что в нем не было ни йодистой свежести, ни соленого ветра, ни влажного, пропитанного водорослями дерева, а было лишь нечто сладковатое, приторное и одновременно гнилостное, напоминающее вязкий аромат разлагающихся в жаркий полдень водорослей, которые выбросило на берег во время отлива. Элиас стоял на носу своего старого, но всё ещё крепкого куттера «Орион», вцепившись пальцами в отполированный до блеска планшир, и вдыхал этот неправильный, чужой запах, пытаясь в который раз понять, в какой именно момент привычный, понятный и предсказуемый мир начал давать трещину, через которую теперь просачивалось нечто, чему он не мог подобрать названия. Может быть, это началось вчера на закате, когда солнце, опускаясь за горизонт, на долю секунды словно бы застыло, а потом нырнуло в океан с какой-то неестественной, почти испуганной поспешностью, будто спасаясь от погони? Или же всё началось сегодня на рассвете, когда светило, появившееся из-за кромки воды, на целую минуту зависло в нерешительности, словно раздумывая, стоит ли вообще подниматься над этим миром, который внезапно перестал быть прежним?

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, но оно не уходило, а лишь глубже проникало в сознание, смешиваясь с усталостью, накопившейся за восемь долгих дней, проведённых в открытом море без единого захода в порт, с экипажем из четырёх человек, которые, как он начал подозревать, постепенно теряли веру в своего капитана и в то, что их путешествие вообще имеет какую-то цель. Они, разумеется, были правы в своих сомнениях, потому что Элиас и сам уже плохо понимал, куда именно держит курс, ибо заказ, полученный им в последнем порту, был с самого начала окутан туманом недомолвок: ему предстояло доставить партию редких минералов с южных островов до северных портов, но что-то пошло не так практически сразу же, как только они покинули безопасную гавань. Сначала на них обрушился шторм, который не был предсказан ни одним барометром, ни одним синоптиком, ни одним старым моряком, чувствующим приближение ненастья по ломоте в суставах и по поведению чаек, а затем, когда волны улеглись и ветер стих, наступил полный, абсолютный, мёртвый штиль, и паруса безжизненно повисли на реях, словно саваны, а океан стал похож на огромное, чёрное зеркало, в котором отражалось не то небо, что было над головой, а какое-то иное, чужое, неприветливое небо, полное багровых отсветов и теней, которых не должно было существовать.

И теперь, стоя на носу собственного корабля, Элиас смотрел на свой компас — верный, проверенный временем и бесчисленными плаваниями магнитный компас, который служил ему верой и правдой на протяжении многих лет и который он привык считать едва ли не живым существом, способным чувствовать направление лучше, чем он сам, — и понимал, что этот прибор, как и весь остальной мир, сошёл с ума. Стекло его было безупречно чистым, корпус из полированной латуни тускло и почти насмешливо блестел в рассеянном, мёртвом свете, а картушка с делениями и буквами N, S, E, W оставалась на месте, но стрелка, эта тонкая намагниченная игла, которая всегда указывала на север, теперь вела себя так, будто у неё началась истерика или будто она утратила всякое представление о том, где находится и зачем существует. Она не просто дрожала или отклонялась от истинного курса, как это бывало вблизи магнитных аномалий, она медленно, завораживающе и совершенно безумно вращалась, описывая полный круг за кругом, не останавливаясь ни на секунду, а иногда замедлялась, будто набираясь сил для нового рывка, и начинала кружиться в противоположную сторону, отрицая саму возможность существования какого-либо фиксированного направления. Это не было магнитным склонением, не было местной аномалией, не было поломкой прибора — это было полное, абсолютное, космическое отрицание самого понятия «север», и вместе с этим отрицанием рушились все ориентиры, все координаты, все законы, на которых строилось мореплавание с древнейших времён, когда первые смельчаки выходили в океан, доверяя свою жизнь звёздам и ветру.

Элиас заставил себя отвернуться от этого жуткого зрелища, от этой сошедшей с ума стрелки, которая словно издевалась над ним и над всем, во что он верил, и посмотрел на небо, ища спасения в звёздах, но звёзд не было, потому что днём их и не должно было быть видно, однако и солнце вело себя неправильно, нарушая все мыслимые и немыслимые законы небесной механики. Оно стояло почти в зените, хотя по всем его расчётам, сделанным утром на основании показаний хронометра и того факта, что они шли на северо-запад, светило должно было находиться далеко позади, за кормой, а не висеть прямо над головой, словно пристальный, немигающий глаз, наблюдающий за ними с холодным, безразличным любопытством. Вместо привычного положения солнце палило откуда-то сверху, и тени от мачт и парусов ложились на палубу маленькими, почти неразличимыми лужицами, прижимаясь к основаниям, словно испуганные животные, не желающие отдаляться от своих хозяев.

Мысль о хронометре принесла Элиасу слабое и быстро угасшее облегчение, потому что этот прибор всегда был его последней надеждой, его якорем в мире точных координат и выверенных расчётов, и он поспешно спустился в свою каюту, тесную и пропахшую старым деревом, воском и пылью от бесчисленных карт, которые он перебирал долгими ночами. Корабельный хронометр — его гордость, его самый ценный и тщательно оберегаемый инструмент, заключённый в ящик из красного дерева с латунными уголками, — лежал на столе, и когда Элиас открыл крышку, его сердце пропустило удар, а дыхание на мгновение остановилось, потому что он увидел нечто, что противоречило всем законам физики и здравого смысла. Циферблат был цел, секундная стрелка исправно двигалась, отсчитывая мгновения с ровным, механическим безразличием, но часовая и минутная стрелки остановились, застыли в немом, безвольном параличе, словно время, которое они должны были показывать, внезапно загустело и превратилось в вязкую субстанцию, слишком плотную для того, чтобы они могли сквозь неё пробиться. Элиас поднёс хронометр к уху, и тиканье, раздавшееся в наступившей тишине, было ровным, методичным, почти успокаивающим, но стрелки не двигались, и это означало, что время шло, но не текло, что оно застряло, забуксовало, как повозка в глубокой грязи, и что где-то в самом устройстве мироздания произошёл сбой, который он, капитан торгового судна, не мог ни понять, ни исправить.

— Капитан! — голос Грегора, старшего матроса, донёсся с палубы, и в этом голосе, обычно хриплом и спокойном, как шум прибоя, Элиас уловил тревогу, которую старый моряк редко позволял себе выказывать, потому что считал проявление эмоций слабостью, недостойной человека, проведшего в море больше лет, чем сам капитан прожил на свете.

Элиас поднялся на палубу, щурясь от странного, не дающего тени света, который словно обволакивал всё вокруг, лишая предметы их привычной чёткости, и увидел Грегора, стоящего у борта и неподвижно смотрящего вниз, на воду. Это был крепкий, продубленный солнцем и ветром мужчина лет пятидесяти с небольшим, с седой, коротко стриженной бородой и глазами, выцветшими от постоянного вглядывания в горизонт, и сейчас в этих глазах стояло то, что Элиас боялся увидеть больше всего: не страх, не паника, а глубокая, бездонная растерянность человека, который внезапно понял, что все его знания, все его инстинкты и весь его многолетний опыт оказались бесполезны перед лицом чего-то, чему нет названия.

— Смотри, — только и сказал Грегор, кивнув на воду, и в этом коротком слове было столько же обречённости, сколько во всём их нынешнем положении.

Элиас подошёл к борту и посмотрел вниз, туда, где поверхность океана, обычно живая, подвижная, дышащая, была теперь идеально гладкой, без малейшей ряби, без единой волны, без намёка на какое-либо движение, и вода эта была другой — она потеряла свою прозрачность, свой цвет, свою суть. Вместо глубокого сине-зелёного или серого оттенка, к которому он привык за долгие годы плаваний, вода стала откровенно чёрной, маслянистой, и в ней, как в тёмном, кривом зеркале, отражалось небо, но отражение было неверным, искажённым, словно нарисованным сумасшедшим художником, который никогда не видел настоящего мира. Элиас видел в этой чёрной глади мачты «Ориона», видел паруса, видел снасти, но под ними, в глубине этого жуткого зеркала, не было самого корабля — только его размытый, неверный силуэт, словно отражение в куске обсидиана, а небо в этом отражении было не таким, как наверху: оно было багровым, с несколькими кровавыми полосами облаков, которые медленно, почти незаметно двигались, хотя наверху не было ни облачка, ни ветерка, ни какого-либо движения вообще.

— Ты это видишь? — спросил Грегор, и его голос прозвучал глухо, словно доносился из-под толщи воды.

— Да, — ответил Элиас, не узнавая собственного голоса.

— Что это?

Элиас не ответил, потому что не знал, что сказать, не знал, какими словами можно описать то, что они видели, не знал, существует ли вообще в человеческом языке понятие, способное вместить в себя это безумие. Он знал только, что этот вопрос теперь будет преследовать их всех, что он будет звучать в каждом скрипе снастей, в каждом плеске воды, в каждом ударе сердца, и что ответа на него, возможно, не существует вовсе.

Он медленно прошёл на бак, где двое других матросов — юный, вечно встревоженный Томас, которому едва исполнилось девятнадцать и который всё ещё верил в романтику морских приключений, и молчаливый, похожий на грозного северного медведя Хальвар, чьё лицо, покрытое шрамами, не выражало почти ничего, кроме угрюмой решимости, — возились с канатами, стараясь не смотреть ни на воду, ни на то, что в ней отражалось, ни друг на друга. Работа, которой они занимались, была совершенно бесполезной, потому что ветра не было, и корабль стоял на месте, как вкопанный, но работа давала иллюзию контроля, а сейчас, когда мир вокруг рушился, иллюзия контроля была единственным, за что можно было держаться, единственной соломинкой, которая ещё связывала их с привычной реальностью.

— Отправляйтесь отдыхать, — приказал Элиас, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и уверенно, как подобает капитану, который всегда знает, что делает. — Все. Я постою у штурвала.

Они не стали спорить, потому что усталость, смешанная с тревогой, уже давно подтачивала их силы, и только Грегор задержался на мгновение, бросив на капитана долгий, изучающий взгляд, в котором читалось не осуждение, а скорее сочувствие человека, который понимает, что значит нести бремя ответственности за чужие жизни, когда сам не знаешь, куда идти.

— Карты больше не работают, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только капитан, и в его голосе не было вопроса, была лишь констатация факта, который он, очевидно, уже успел осознать. — Ты видел?

Элиас кивнул, потому что видел, и видел слишком хорошо. Он провёл полночи, склонившись над своими навигационными картами, пытаясь проложить курс по последним известным координатам, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть какую-то точку опоры, которая позволила бы ему понять, где они находятся и куда им двигаться дальше. Он нанёс точку, где, по его расчётам, они должны были быть, а потом попытался сверить направление с компасом, с солнцем, с чем угодно, что могло бы подтвердить его правоту, но потерпел сокрушительную неудачу. Линии на карте расплывались перед глазами, будто пергамент отсырел от невидимой влаги, острова, которые он знал наизусть, оказывались не на своих местах, когда он пытался сопоставить их с направлением ветра и течения, а курс, который он прокладывал, вёл в никуда, в пустоту, в белое пятно, которого не существовало ни на одной карте мира. Он был абсолютно бесполезен, этот курс, так же как и стрелка сошедшего с ума компаса, так же как и хронометр, застывший в вечном «сейчас», так же как и все его знания, весь его опыт, вся его жизнь, посвящённая изучению моря и его законов.