Читать онлайн Сергей Патрушев - Королева. Кольцо империи

Солнце над Аранхольмом стояло в зените, превращая каменную брусчатку рыночной площади в раскалённую сковороду. Воздух дрожал от зноя, густо пропитываясь запахами жареной баранины, сладкого инжира, конского пота и нечистот, что лениво текли по сточным канавам. Торговцы надрывали глотки, зазывая покупателей, ослы истошно ревели, где-то вдалеке плакал ребёнок, но этот хаос казался лишь глухим, монотонным гулом, фоном для одного-единственного человека.

Лилиан, для своих просто Лили, скользила сквозь толпу, словно прохладный ручей сквозь сухую глину. Ей было двадцать пять, и природа, создавая её, явно находилась в состоянии редкого, почти божественного вдохновения. Она не шла — она плыла, и каждое её движение было исполнено ленивой, хищной грации большой кошки. Длинные волосы цвета старого, выдержанного мёда струились по спине тяжёлой волной, ловя солнечные блики и превращая их в жидкое золото. Но главным был не цвет волос и не точёная, почти античная линия скул. Главным были её глаза. Огромные, цвета расплавленного янтаря, они не просто смотрели — они впитывали собеседника, заставляя его чувствовать себя единственным мужчиной или единственной женщиной на свете, центром вселенной, ради которого в этот самый миг останавливается время.

На ней было простое льняное платье цвета пыльной лаванды, без единого украшения, сшитое так искусно, что оно не скрывало, а лишь подчёркивало изгибы её фигуры. Никакой косметики и фальши. Её кожа, тронутая лишь лёгким загаром, светилась изнутри.

Она остановилась у прилавка старой Марты, торговки персиками. Марта, женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, и руками, способными гнуть подковы, славилась на весь рынок своей несговорчивостью. За перезрелый фрукт она могла обругать так, что уши сворачивались в трубочку, а за свежий брала медную монету с таким видом, будто отрывала от сердца фамильное серебро.

Лили подошла к прилавку. Марта, уже открывшая рот, чтобы привычно рявкнуть на зеваку, загородившего обзор, вдруг осеклась. Словно натолкнулась на невидимую, но мягкую и упругую стену.

— Персики у тебя сегодня пахнут так, что сводит скулы, Марта, — сказала Лили. Голос у неё был низким, с легкой, едва уловимой хрипотцой, от которой по спине пробегали мурашки. — Но солнце сегодня безжалостно. К вечеру они станут слишком мягкими для твоих постоянных покупателей.

Марта моргнула. Она хотела сказать, что персики у неё каменные и простоят так ещё три дня, но вместо этого услышала собственный голос: — Для тебя, золотце, отдам за полцены. Те, что справа, они ещё прохладные, только утром из ледника.

Лили улыбнулась. Это не была заученная кокетливая улыбка уличной девки или вежливая гримаса аристократки. Это была тихая, искренняя радость человека, который увидел что-то прекрасное и решил этим поделиться. Уголки её губ дрогнули, обнажая ровный ряд белых зубов, а в янтарных глазах на долю секунды вспыхнули крошечные золотые искры.

— Ты слишком добра ко мне, Марта. Я возьму три. И вон тот, самый румяный, положи моему старому знакомому, трубочисту Гансу, когда он пойдёт мимо. Скажи, что это от феи пыли.

Марта, сама не понимая, что делает, завернула четыре отборных персика в чистые листья лопуха, перевязала бечевкой и протянула Лили. — Бери, бери, — пробормотала она, чувствуя странную, непривычную лёгкость в груди, словно только что совершила самый важный и правильный поступок в своей жизни.

Лили бросила на прилавок две медные монеты. Цена была даже меньше половины. — Сдачи не надо, Марта. Купи себе новую шаль, эта уже выгорела.

Она развернулась и пошла дальше, откусывая от персика большой, сочный кусок. Сок тонкой струйкой потёк по её подбородку.

Вокруг неё пространство меняло свои свойства. Мужчины — грузчики с широченными спинами, подмастерья с грязными руками, надменные сыновья купцов в шелковых камзолах замирали на полушаге. Вилки с кусками жаркого застывали на пути ко рту. Разговоры обрывались на полуслове. Они смотрели на неё, и в их взглядах не было пошлой животной похоти, которая обычно читалась на рыночной площади. Это было чистое, почти молитвенное обожание. Им казалось, что мимо них прошла не женщина из плоти и крови, а ожившая мечта, сошедшая с витража древнего собора. Каждый из них в эту секунду был абсолютно уверен, что если бы она только взглянула на него ещё раз, если бы только поманила пальцем, он бы бросил семью, дело, родину и пошёл за ней на край света, босиком по раскалённым углям.

Женщины смотрели иначе. Торговки, разносчицы воды, жёны ремесленников провожали её тяжёлыми, тёмными взглядами. В них не было ненависти к человеку. Была чёрная, густая зависть к самой материи, из которой была соткана Лили. Они видели, как старый жестянщик, человек сварливый и скупой, сам, без единого слова, отдал ей за бесценок медную флягу, лишь бы она коснулась его руки своими бледными пальцами. Они видели, как суровый городской стражник, проверяющий торговые лицензии, забыл оштрафовать зеленщика, потому что Лили просто поправила воротник его форменной куртки.

— Ведьма, — прошипела сквозь зубы торговка тканями, глядя, как Лили исчезает в тени арки. — Околдовала. — Дура, — беззлобно отозвалась её соседка, торговка лентами. — Это не ведьма. Просто Лили. Ей так можно.

Лили знала об этой своей особенности с раннего детства. Она не называла это магией в том смысле, в котором седобородые старики в пыльных башнях читали заклинания над котлами с бурлящим зельем. Для неё это было сродни абсолютному слуху или врожденному чувству равновесия. Она просто видела людей насквозь, как стекольщик видит трещину в стекле. Видела их страхи, тайные желания, постыдные мысли и их потаённую доброту.

Её «магия обаяния» работала не как приказ, а как предложение. Она не ломала волю человека а лишь приоткрывала перед ним дверь в ту версию реальности, где он был счастлив, добр и свободен. Показывала суровому стражнику образ его больной дочери, которой он несёт медную игрушку, сэкономив на штрафе. Показывала старой Марте образ себя самой — молодой, красивой и щедрой, какой та была сорок лет назад. Люди соглашались войти в эту дверь добровольно, потому что Лили дарила им лучшее, что в них было, и позволяла этому лучшему на мгновение взять верх над ежедневной грязью выживания.

Она нырнула в прохладный полумрак арочного прохода, ведущего к порту. Шум рынка остался позади, сменившись криками чаек, скрипом корабельных мачт и протухшей рыбы. Здесь, среди бочек с солониной и тюков с пряностями, её власть ослабевала. Моряки, пропахшие солью, ромом и чужими портами, видели в жизни слишком много настоящего ужаса и настоящего чуда, чтобы размениваться на земную женскую красоту.

Лили шла к старой таверне «Утонувший якорь». Деревянная вывеска над входом, изъеденная древоточцами, уныло скрипела на ветру. Это было место, куда не заходили приличные горожане. Здесь пили дешёвый ром, резались в кости, нанимались на самые гнилые посудины и продавали краденое.

Она толкнула тяжёлую дубовую дверь. В лицо ударила волна спертого воздуха, густого запаха кислого вина, табачного дыма и немытых тел. В полутёмном зале, освещённом лишь тусклыми сальными свечами, на мгновение повисла тишина. Десятки мутных, налитых кровью глаз уставились на фигуру в лавандовом платье.

Лили не смутилась. Она знала, что здесь её «магия обаяния» не заставит этих людей разлюбить деньги или простить долг. Здесь её дар работал иначе — как щит. Она излучала такое абсолютное, непоколебимое спокойствие и внутреннее превосходство, что насилие в её присутствии казалось чем-то нелепым, грязным и недостойным. Никто не хотел выглядеть недостойным в глазах этой девочки.

Она прошла через прокуренный зал к дальнему столу, за которым в одиночестве сидел человек. Он был огромен. Его плечи едва не упирались в низкий потолок таверны, а руки, лежавшие на столешнице, напоминали два окорока. Чёрная с густой проседью борода скрывала почти всё лицо, оставляя лишь блеск внимательных, умных глаз и широкий, перебитый в нескольких местах нос. Одет он был в простую кожаную безрукавку, открывающую руки, покрытые густой сетью шрамов и синей тюремной татуировкой — якорем, оплетённым змеей. Это был Барго, бывший квартирмейстер Чёрной эскадры, человек, который лично перерезал глотки полусотне пленных и мог голыми руками завязать подкову узлом. Говорили, что у него нет нервов, а вместо сердца — кусок мореного дуба.

Барго медленно поднял на неё взгляд. В таверне, казалось, стало ещё тише. Все ждали крови. Никто, даже самый пьяный матрос, не смел подсаживаться к Барго без приглашения. А уж чтобы к нему подошла женщина, похожая на королевскую фаворитку… Это было за гранью понимания.

— Ты пахнешь персиками, — пробасил Барго. Его голос был похож на рокот камнепада в тесной пещере. — И лавандой. Какого дьявола тебе здесь нужно, девочка? Здесь место крысам, а не феям.

Лили села на грубый табурет напротив него. Дерево жалобно скрипнуло под её весом. Она положила перед ним на стол один из купленных персиков.

— Ты не ел три дня, — сказала она просто. — Трактирщик сказал, что ты вчера проиграл в «пьяного матроса» последние медяки, а сегодня пытался заложить свой кортик, но даже ростовщик побоялся его брать. Слишком приметный клинок.

Барго не пошевелился. Его маленькие глазки буравили её, пытаясь найти в безупречном лице хоть каплю страха или лжи. Не нашёл.

— Стукачка? — предположил он. — Или шлюха, ищущая богатого папика? Так я не богат. И папик из меня паршивый.

— Я не стукачка, Барго. И не шлюха. Я — Лили. И мне нужен корабль.

По залу пронесся едва слышный вздох. Просить у Барго корабль — всё равно что просить у нищего корону. Бывший квартирмейстер не владел судами. Он знал, где их взять, как угнать и как быстро продать на доски, но это было совсем другое.

— Тебе? — Барго хрипло рассмеялся, и смех его был похож на кашель тяжелобольного. — Корабль? Может, тебе ещё и Южный архипелаг в приданое? У тебя юбка из тонкого льна, ты на ветру порвёшься. Иди к губернатору, поплачь. Он даст тебе баркас и двух стражников для охраны твоей невинности.

Лили взяла персик и начала медленно, не сводя с него глаз, очищать его пальцами от бархатистой кожицы.

— Южный архипелаг мне не нужен, Барго. Мне нужно на север. К Зубьям Левиафана. И мне нужно уйти из порта сегодня, через час, до заката. До того, как начальник порта получит депешу из столицы.

Барго перестал жевать свой кусок жесткой солонины. Его рука, способная сломать шею быку, замерла в воздухе. — Депешу? — переспросил он тише. — Какую депешу?

— С синей печатью, — Лили сняла последний лоскуток кожицы и надкусила сочную мякоть. — О моём аресте. За государственную измену. И за кражу «Сердца Короля».

В таверне «Утонувший якорь» воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. Даже крысы, казалось, перестали шуршать в соломе под полом. Барго медленно положил вилку на стол. Звук металла о дерево прозвучал как выстрел.

— Ты больная, — выдохнул он. — «Сердце Короля» — это миф. Сказка для дураков. Алмаз размером с кулак младенца. Его не существует.

— Он существует, — Лили слизнула сок с пальца. — И он сейчас лежит в моём дорожном мешке, под кроватью в дешёвых комнатах на улице Ткачей. Он тяжёлый, Барго. И он светится синим в темноте. Красивая, но абсолютно бесполезная вещь, если не знать, как её разбить. А разбить его может только кровь дракона.