Лёд помнит всё - страница 6



Медея была профессионалом.

Она хотела сначала увидеть тело.

— Слушаюсь, тренер, — ответил я.

И сам услышал в детском голосе знакомую железную дисциплину.


Зал хореографии встретил запахом канифоли, старого паркета и пота.

У станка под строгим взглядом балетмейстера тянули ноги несколько девочек из старшей группы. При виде матери они мгновенно подобрались.

— Ладо, к станку, — бросила Медея, наконец снимая пальто.

Под ним оказалось строгое чёрное тренировочное платье, подчёркивающее её безупречную осанку.

— Покажи, на что способны твои ноги после болезни.

Я подошёл к станку.

Тело всё ещё было слабым. Ноги слегка дрожали.

Но разум помнил каждое движение. Каждую мышцу. Каждый миллиметр положения корпуса.

— Grand plié, — скомандовала балетмейстер.

Я опустился в глубокое приседание.

Ноги дрожали.

Но держали.

— Battement tendu. Вперёд. В сторону. Назад.

Я вытягивал ногу, чувствуя, как натягиваются связки.

Слабо.

Слишком медленно.

Медея стояла у стены, скрестив руки на груди. Лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как напряглись желваки на скулах.

Она боялась.

Не только мать.

Тренер.

Боялась увидеть, что болезнь отняла у неё ученика.

— Battement jeté, — продолжала балетмейстер. — Высота сорок пять градусов.

Я махнул ногой.

Низко.

Тридцать, может быть, тридцать пять.

— Выше! — рявкнула балетмейстер.

Я повторил.

Нога не слушалась.

Истощённые болезнью мышцы отказывались выдавать то, чего от них требовал мой разум.

Медея молчала.

Но пальцы на скрещённых руках впились в локти так, что побелели костяшки.

— Rond de jambe par terre, — скомандовала балетмейстер. — En dehors. En dedans.

Я начал описывать ногой круг.

Медленно.

Неуверенно.

И вдруг что-то щёлкнуло.

Разум, хранивший десятилетия тренерского опыта, перестал раскладывать движение на отдельные команды.

Тело сделало всё само.

Та самая глубинная мышечная память, прошитая в нём с пяти лет.

Та, которую Голос не смог стереть.

Тело вспомнило.

Rond de jambe пошёл плавнее.

Нога сама нашла траекторию.

Центр тяжести сместился туда, куда нужно.

— Fondu, — скомандовала балетмейстер.

Я опустился на опорной ноге, одновременно поднимая свободную.

Плавно.

Без прежней дрожи.

Медея сделала шаг вперёд.

— Frappé.

Удар.

Резко.

Хлёстко.

Точно.

Балетмейстер посмотрела уже не на меня.

На Медею.

— Grand battement. Высота девяносто градусов!

Я махнул ногой.

Она взлетела вверх словно сама.

Девяносто?

Сто?

Я не успел понять.

Зато увидел лицо матери.

Её знаменитая ледяная маска треснула.

В глазах был чистый, неподдельный шок.

Она смотрела на меня так, словно увидела человека, которого знала всю жизнь, — и вдруг перестала узнавать.

— Довольно, — тихо произнесла она.

Балетмейстер замерла.

Замерли девочки у станка.

Медея медленно подошла ко мне и несколько секунд смотрела на мои ноги, словно пыталась понять, что именно сейчас произошло.

— Сколько ты занимался до болезни?

— Каждый день, нана. С пяти лет.

— И ты помнишь всё?

Я посмотрел на неё.

— Я помню, как дышать. А остальное... тело помнит само.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

— Хорошо.

И впервые в её голосе я услышал за тренерской строгостью что-то ещё.

Гордость.

Страх.

И огромный профессиональный интерес.

— Теперь на лёд.


Когда мы вернулись в ледовый дворец, солнце уже клонилось к закату, окрашивая тбилисское небо в розовато-оранжевые тона. Последние лучи пробивались сквозь высокие окна и ложились на белое поле.

Медея подошла к бортику и поправила капроновый шарф.