Лёд помнит всё - страница 5

Он провёл пальцем по профилю лезвия, словно ощупывал обвод крыла.

— А вот это... уже другая машина. Здесь каждый угол выверен, как у лопатки компрессора. И кое-что я вообще вижу впервые.

Отец ещё раз посмотрел на чертёж.

— Через две недели у тебя будут ботинки по твоим размерам. Сошьём. А лезвия закажем в инструментальном цеху. Со сталью тоже подумаем. Сделаем как надо.

Он постучал пальцем по листу.

— Это должен быть не просто конёк, Володя. Это должен быть инструмент.

— Спасибо, отец, — тихо ответил я.

— Не благодари.

Он сунул блокнот в портфель.

— Просто не подведи мать. Она сегодня сама не своя. Иди. Она ждёт.

Машина переехала Куру по мосту Челюскинцев и затормозила у монументальных ворот спортивного комплекса «Динамо». За ними, посреди вечного тбилисского тепла, гудели компрессоры, удерживая тонкое ледовое зеркало.

Мать сознательно не повезла меня в Ваке, где на небольшом официальном катке царил приглашённый из Москвы Плинер, насаждавший жёсткие методики столичного СЮПа.

Плинер был человеком профсоюзного общества «Труд».

А Медея Отиевна правила на «Динамо».

В системе координат советского спорта динамовское ведомство стояло особняком — со своими деньгами, закрытыми залами и собственной гордостью, которая не слишком охотно склонялась перед заезжими столичными авторитетами.

Медея Отиевна вообще не любила делить власть.

Её королевство находилось здесь.

За высокими воротами ведомственного комплекса, где пахло льдом, тяжёлым паркетом гимнастических залов и машинным маслом, она правила единолично. Здесь Плинер ей был не указ, а Спорткомитет видел прежде всего готовые результаты.

За тяжёлыми деревянными дверями спортивного комплекса заканчивалась обычная советская Грузия.

Начинался мир Медеи Отиевны.

Навстречу ударила волна плотного, резкого холода.

Пахло влажной древесиной настилов, резиной дорожек, машинным маслом компрессоров и тем самым чистым, ни с чем не сравнимым ароматом свежего льда.

Я остановился.

Запах мгновенно вскрыл пласт памяти, наложившись на воспоминания о суровых зимах Дивногорска. Но там был дикий, промёрзший Север.

А здесь — рукотворная зима посреди субтропиков.

На белом поле, чертя коньками замысловатые круги под хрипящий из репродукторов вальс Хачатуряна, кружились дети.

При виде матери стайка фигуристов мгновенно подобралась у бортика.

Музыка стихла.

В глазах девчонок в коротких шерстяных платьицах и мальчишек в трико вспыхнул тот особый благоговейный страх, который я слишком хорошо знал по собственной тренерской жизни.

— Медея Отиевна пришла... — прошелестело по катку.

Мать даже не сняла элегантное демисезонное пальто. Только поправила капроновый шарф, и её осанка мгновенно стала прежней — сванской, гранитной.

Она посмотрела на лёд.

Потом на меня.

Её холодный тренерский взгляд прошёлся по моей фигуре, словно сканируя координацию, осанку, походку, выискивая малейшие следы слабости после болезни.

— Ладо, — голос прозвучал как щелчок хлыста, без капли недавней больничной нежности. — На лёд пока не пущу. Сначала ОФП и хореография у станка. Посмотрим, осталась ли в твоих ногах сила Чиковани.

«Три месяца до первенства, — подумал я. — Достаточно, чтобы вернуться в форму. Достаточно, чтобы начать всё сначала».

Я кивнул.

Ни разочарования, ни спора.

Наоборот, внутри шевельнулось уважение.

Любой другой тренер после такого «медицинского чуда» мог сразу потащить ученика на лёд — проверять, что осталось.

Назад Вперед