Читать онлайн Мартин Сутер - Любовь и ярость

– Я тебе не верю.

Ной распластался на спине, закинув руки за голову. Тонкая простыня, какой они обходились в это время года вместо одеяла, сбилась в изножье, и они оба были нагие. Камилла лежала на боку, опираясь на локоть, так близко к нему, что, если бы она пошевелилась, он ощутил бы её тугую грудь у себя в левой подмышке.

Но она не двигалась. Она разглядывала его вблизи и ждала его следующей фразы, как будто подстерегала. В её дыхании ощущалась нотка алкоголя.

Ной смотрел в потолок и сосредоточился на том, чтобы не моргать. Он недавно обнаружил, что это старание избавляет его от любых других мыслей: только бы не моргать!

– И что с того? – спросила Камилла.

– Я в это не верю, – повторил Ной.

Но это была неправда. Она всего лишь вслух произнесла то, чего он боялся уже давно.

Они были парой почти три года. Внезапной парой, как это всегда называла Камилла. Внезапной, потому что они тогда познакомились в клубе «Ретро», куда оба пришли со своими постоянными спутниками, встретились на танцполе впервые в жизни, уже через полчаса покинули клуб вдвоём и с тех пор жили вместе.

– Посмотри на меня, – приказала она. Он повернул к ней голову и посмотрел в большие глаза, ореховый цвет которых был в крапинках золота. – Ты это видишь?

– Что?

– Спасибо, очень мило.

Она указала красным ногтем себе на внешний уголок глаза:

– Три месяца назад морщин ещё не было, так?

– Их и сейчас нет.

– Я тебе серьёзно говорю: я с тобой расстаюсь.

– Но почему?

– Потому что я больше не могу.

– Любить меня?

– Ерунда, это я могу ещё долго. Но этого недостаточно, ты понимаешь? На всю жизнь не хватит. По крайней мере, мне.

Камилла встала, вышла из комнаты и вернулась с зажжённой сигаретой.

– Ты снова стала курить?

– Вот именно. Ещё и этого не хватало, курить! А ты понимаешь, что это означает? Бессилие и покорность. Мне тридцать один год, и я сдалась. Мне тридцать один, я работаю бухгалтером и, извини уж, содержу на кормлении художника.

Камилла, казалось, сама была испугана потоком своих слов. Она стояла перед кроватью, прижимаясь левым предплечьем к животу и опираясь на него локтем другой руки – с сигаретой.

– Да, ты только взгляни на меня. Я знаю, что хороша собой. Меня раздражают красавицы, которые делают вид, будто не знают этого про себя. Я-то знаю это уже давно. И у меня то же самое, что у других красавиц: они находят несправедливым, что сами они красивые, а жизнь у них некрасивая.

Ной видел, что у неё выступили слёзы. Он встал с кровати и обнял её. Какое-то время он прижимал к себе всхлипывающую Камиллу в их маленькой спальне и шептал ей на ухо:

– Не плачь.

И:

– Всё будет хорошо.

И у него уже начиналась эрекция.

Камилла его оттолкнула:

– Но одного этого недостаточно.

Она пошла в ванную, Ной влез в боксёрские трусы и пятнистую майку, достал из холодильника пиво и поджидал её в прихожей.

Эта квартира в старинном доме досталась им по счастливому случаю. Камилла смогла перехватить её у одной подруги, когда та переезжала к своему парню. Две комнаты на четвёртом этаже, большая старомодная кухня, чугунная ванна на львиных лапах в тесноватом для неё помещении, высокие потолки с лепниной, скрипучий паркет и витиеватые батареи отопления.

На стенах между дверьми, ведущими из прихожей в комнаты и на лестничную площадку, были развешаны его картины. Один и тот же мотив – задний двор с липой – в разных стилях: натуралистическом, импрессионистском, кубистском, в абстрактном и поп-стиле. Эксперимент, который, как он считал, хорошо ему удался, если рассматривать его как поиск художественной концепции.

Камилла уже взяла себя в руки, когда вышла из ванной. Устранила повреждения, нанесённые слезами вокруг глаз, и подрисовала стрелки на веках.

– Давай поговорим, – сказала она и первой прошла в кухню.

Достала последнее пиво из шумного холодильника, который они уже давно собирались заменить, и они присели к кухонному столу.

– Извини, пожалуйста, – начала Камилла, – я старалась в последние дни быть предельно честной сама с собой. С тем результатом, что теперь должна быть и с тобой предельно честной. Я много размышляла о своей жизни и пришла к выводу, что эта жизнь не такая, какой я её себе представляла. К этому выводу я приходила уже и раньше. Но ещё ни разу не задавала себе вопрос, какой я её представляю себе в другом варианте. По крайней мере, до сих пор я не давала себе на это ответа. А теперь я знаю ответ. – Она сделала глоток из бутылки. – Ты хочешь его знать?

– Конечно.

Камилла помедлила лишь чуть-чуть.

– Я хочу жизнь без финансовых забот. Пусть это будет не роскошная жизнь – хотя я не возражала бы и против неё, – а такая, в которой мне не приходилось бы прикидывать, от чего мне придётся отказаться на сей раз, чтобы позволить себе то или это. Жизнь, на которую мне не приходилось бы зарабатывать делом, которое я ненавижу…

Она замолкла, но Ной видел, что она выложила ещё не всё.

– Говори же.

Она набрала воздуха.

– Только не принимай это на свой счёт, но: зарабатывать делом, которое я ненавижу, чтобы дать кому-то возможность заниматься работой, которую он любит.

Ной кивнул потяжелевшей головой:

– Давай подождём вернисажа. Если опять будет облом, тогда я найду себе работу.

– Чтобы у обоих была работа, которую они ненавидят. И при этом жизнь всё равно не станет обеспеченной.

– Но твоя жизнь и без меня не станет обеспеченной.

– Станет.

– Как?

– Я найду себе кого-нибудь с деньгами. Пока я ещё красивая.

Камилла снова расплакалась. Ной потянулся через кухонный стол, чтобы дотронуться до её руки.

Она её отдёрнула.

– Я знаю, что говорю, как какая-нибудь сука. А знаешь почему?

Он молчал.

– Потому что я и есть сука.

«Синий тюльпан» находился на полпути от врачебного кабинета кардиолога Джованьоли к трамвайной остановке. Когда Бетти Хаслер вошла в него, ей стало ясно, что под «тюльпаном» подразумевался не цветок, а пивной бокал.

Она села за один из столиков, которые стояли в ряд перед длинной скамьёй с мягкой обивкой. Скамья тянулась по обе стороны помещения; большинство столиков пустовали. Пинкфлойдовский Роджер Уотерс пел про «ещё один кирпич в стене». Как нарочно, именно это! Как нарочно, саундтрек к первому поцелую с Патриком, которого она с тех пор называла Патом.

Тогда шёл тысяча девятьсот восьмидесятый год, а ей тогда как раз исполнилось двадцать. Пат не был у неё первым, но стал последним.

Кельнер, одетый в чёрное и в красном фартуке до колен, спросил, чего она желает. Бетти Хаслер заказала мохито, напиток из тех давних и дивных времён.

Она не была пьющей. Если и принимала что-то алкогольное, то лишь для того, чтобы самортизировать себя, окружить смягчающей оболочкой. Она так себя и представляла: в виде чего-то хрупкого, требующего дополнительной защиты от жёсткой действительности. Например, мягкого футляра, накачанного воздухом. После визита к кардиологу, от которого она как раз шла, эта действительность стала ещё жёстче. А сама она стала ещё более хрупкой.

Кельнер принёс на подносе два мохито. Два больших стакана со льдом и свежей мятой, из которой торчала соломинка для питья.

– Почему два? – спросила она.

– Второй вон для того господина.

Он указал подбородком в сторону молодого человека, сидящего двумя столиками дальше перед опустевшим коктейльным стаканом. Тот с интересом смотрел в их сторону.

Кельнер поставил перед ней её напиток и понёс оставшийся к другому столу. Молодой человек поднял свой стакан, символически чокаясь с ней, и Бетти ответила на его жест.

Музыкальный аппарат заиграл «Rivers of Babylon», тоже песню из времён их начала с Патом. Хорошая наживка, чтобы увести её мысли из настоящего времени в прошлое.

У Пата тогда был старый автобус-фольксваген, который он переоборудовал в кемпер. На нём они и отправились на свои первые летние каникулы в Грецию. Почти всё время они проводили на пляжах, чаще всего нагишом и с греческим анисовым аперитивом.

Пат учился на инженера-механика и зарабатывал себе на учёбу как шофёр такси. Он был на три года старше, рослый, спортивный, с короткой стрижкой, что было тогда совсем не в тренде. Он был чудесным во всех отношениях.

Бетти Хаслер заказала ещё один мохито, и когда кельнер принёс его, на подносе опять стоял второй такой же. Опять для того молодого человека, который снова символически чокнулся с ней.

Снаружи было ещё светло, но внутри «Синего тюльпана» царил сумрак. Почти плотный занавес на больших окнах не впускал дневной свет, чтобы внутри как можно раньше возникало настроение, подходящее для вечернего стаканчика после работы.

Вскоре все столики были уже заняты, музыкальные хиты восьмидесятых и девяностых смешивались с аперитивным говором людей, отработавших дневную смену. Публика в баре делилась на две категории: компании и одиночки.

Компании приходили целой группой, явно привыкшие каждый вечер завершать здесь рабочий день. В большинстве мужчины, которым приходилось оттягивать возвращение к семейной жизни, чтобы избавиться от фрустрации прошедшего дня. Одиночки сидели со своими смартфонами и пили более системно, чем компанейские, но не меньше них.

Бетти и тот молодой человек были, похоже, единственными, кто сидел тут просто так, предаваясь своим мыслям.

Бетти всегда особо выделяла красивых людей, они отличались от печальных, напуганных и исполненных ненависти. Печальные среди последних были ещё не так плохи. А теперь они ещё и дополнительно выигрывали за счёт музыки – «Woman in Love»[1] Барбары Стрейзанд.

Когда-то Бетти и сама была воплощением влюбленной женщины. И оставалась ею всю свою жизнь с Патом. Не всегда телом, но душой всегда. Из любовной пары они в какой-то момент стали командой, как это происходит со многими счастливыми парами. Она создавала для него хорошо укреплённый тыл – то, в чём он нуждался всё больше. Потому что он был – и это выявлялось с годами всё отчётливее – не таким сильным, как казался. Но зато хорошим. Мягким и податливым. Из всех инстинктов, которые он пробудил в ней, материнский инстинкт становился преобладающим и всё более важным.

Молодой человек двумя столиками дальше сделал новый заказ. Кельнер кивнул ему и потом вопросительно посмотрел в её сторону. Что бы это ни значило, подумала она и подтверждающе кивнула. Когда кельнер явился с двумя напитками, она велела поставить их оба на её стол и попросила его пригласить к ней того второго любителя мохито.

Кельнер посмотрел на неё ошеломлённо, как будто не предполагал в ней такой высокой степени экстравертности, и шагнул к другому столу.

И всё же, всё же она всегда была экстравертом. Больше, чем могла показать это с Патом, сдержанность которого часто граничила с робостью. И который сейчас, например, устыдился бы за себя и за неё.

Она видела, с каким удивлением отреагировал молодой человек, однако с улыбкой встал и подошёл к её столу.

– Присядьте же на минутку, – потребовала от него Бетти. Он подчинился, и они пожали друг другу руки.

– Ной Бах, – представился тот.

– Бетти Хаслер. Я полагаю, не следует пить в одиночку. Тем более одинаковые напитки.

– Пожалуй, вы правы, – ответил он и передал ведение беседы ей в руки. В конце концов, ведь это она попросила его к себе за стол.