Мёртвая цель - страница 3

Она садилась только спиной к стене. В любом помещении — первое, что она отмечала: выходы, окна, расстояние до двери, количество людей, кто вооружён, кто пьян, кто нервничает. Это не было паранойей. Это было дыханием — таким же автоматическим, таким же необходимым.

Сейчас она тоже отмечала. Дверь — слева, два шага. Окно — напротив, шестой этаж, но пожарная лестница на углу здания — возможно. Пол — скрипит в двух местах, нужно помнить. Сосед сверху — ходит во сне, иногда в три ночи у него падает что-то тяжёлое. Сегодня — тихо. Значит, если будет звук — он будет чужим. Это успокаивало. По-своему.

Она никогда не ходила по центру тротуара — только у стен. Никогда не поворачивалась спиной к незнакомцам. Никогда не входила в лифт с мужчиной. Если мужчина на улице шёл за ней больше двух кварталов — она менял маршрут. Если он менял маршрут следом — она растворялась. Если не растворялась — что ж, у неё был «Бенчмейд» и навыки, которые позволяли вскрыть сонную артерию за 0.8 секунды.

Всё это она делала автоматически, не задумываясь, не объясняя. Если бы кто-то спросил — «Ты боишься мужчин?» — она бы посмотрела этим своим взглядом, от которого хотелось отступить на шаг, и сказала бы что-нибудь вроде:

— Я не боюсь. Я аккуратна. Это разные вещи.

И это была бы ложь. Первая и единственная категория лжи, которую Нэт позволяла себе. Во всём остальном она была прямолинейна до жестокости — не потому что верила в честность, а потому что ложь требует энергии, а энергия — ресурс. Зачем тратить ресурс на то, чтобы нравиться людям, которые тебе безразличны?

В результате Нэт была тем, кого в обычной жизни называют стервой, — и это было бы чудовищным упрощением. Стервозность предполагает игру, кокетство, расчётливую колкость. Нэт не играла. Она просто не фильтровала. Говорила то, что думала, в тот момент, когда думала, тем голосом — ровным, прохладным, чуть низковатым для такого хрупкого лица — который не оставлял пространства для интерпретаций.

— У тебя плохой план, — могла она сказать Бруно. — Слишком много переменных. Либо упрощай, либо ищи другого исполнителя.

Не «мне кажется». Не «возможно». Не «давай обсудим». Приговор, вынесенный за три секунды, обжалованию не подлежит.

Люди — те немногие, с кем она пересекалась — реагировали предсказуемо. Мужчины видели кукольное лицо и ждали мягкости. Получали арктический фронт. Одни злились. Другие, что хуже, воспринимали как вызов — есть такой тип мужчин, которые уверены, что холодная женщина — это просто женщина, которую «недогрели». Нэт не грела и не грелась. Она была тем, чем была: идеально функционирующей системой с одной задачей — выжить.

Но иногда — иногда — в три часа ночи, когда город притворялся, а стены квартиры смыкались чуть теснее, чем днём — что-то проскальзывало. Не слабость. Не страх. Что-то горячее.

Она могла случайно задержать взгляд на паре, целующейся под фонарём — на полсекунды дольше, чем нужно. Могла тронуть кончиками пальцев корешок книги в магазине — не чтобы купить, а просто чтобы почувствовать текстуру. Могла, слушая музыку через наушники (редко, очень редко, только когда была уверена в безопасности), закрыть глаза и позволить чему-то внутри — чему-то, что она давно запретила и заперла — дрогнуть.

И от этого дрожания становилось злее. Потому что дрожь означала: внутри всё ещё есть что-то живое. А живое — уязвимо. Уязвимость — роскошь, которую она себе не позволяла. Но и мёртвой быть до конца — тоже не получалось. Это было похоже на постоянный внутренний спор, в котором она всегда выигрывала — и каждый раз проигрывала.