Читать онлайн Natasha Kleiman - Мёртвая цель

Петербург не спит. Он никогда не спит по-настоящему — только притворяется, натягивая на себя ноябрьскую темноту, как пьяница натягивает одеяло, бормоча, что уже всё, уже хватит, уже пора. Но под одеялом — бессонница, и город это знает.

Ночь здесь не бывает цельной — она рваная, с прорехами света. Где-то внизу шуршат шины по мокрому асфальту, где-то хлопает парадная дверь, и эхом по двору расползается чужая ссора: приглушённая, неразборчивая, но с тем узнаваемым надрывом, который в Петербурге — как сырость: въедается в стены.

Три часа семнадцать минут ночи. Васильевский остров. Шестой этаж кирпичного здания, которое помнит множество людей и с тех пор ничему не удивляется. Дом стоял тяжело, как старик на костылях, упрямо держась за землю. Парадная пахла пылью, железом перил и старой краской, которая вечно слоится, как кожа после ожога. Лампочка на площадке моргала, будто тоже не могла уснуть, и каждый её сбой вытягивал из темноты углы, трещины, чужие тени — на долю секунды, не больше.

Квартира 48 — однокомнатная, съёмная, оплаченная наличными за три месяца вперёд. Хозяйка — алкоголичка семидесяти лет, живущая у сына в Мурманске. Соседи привыкли, что квартира пустует. Они и сейчас так думают.

Это «пустует» ощущалось даже в воздухе: как в помещениях, где давно никто не смеялся и не ругался по-настоящему, где нет бытового шума — телевизора, музыки, разговоров. Только редкое, сухое потрескивание батареи, да глухой, почти медицинский шорох ветра в щели окна.

Наташа Клейман сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Голые стены — обои содраны предыдущим жильцом и не заменены, серая штукатурка в трещинах, как карта неизвестной страны. В одной трещине застрял крошечный кусок бумаги — то ли обрывок старой газеты, то ли часть объявления; Нэт замечала его каждый раз и каждый раз не трогала. Мелочь, которая подтверждала: это место не её, и не должно стать её.

Матрас на полу — тонкий, армейского типа, без простыни. Он слегка пружинил, как будто сопротивлялся телу, не принимая его, не давая расслабиться. Рядом лежала аккуратно сложенная тёмная толстовка — не «чтобы было тепло», а чтобы в любой момент можно было надеть и стать другим силуэтом, другой фигурой, другой женщиной.

Ноутбук на картонной коробке из-под микроволновки, которой здесь нет и никогда не было. Коробка была мягкой, местами продавленной, надписи на ней — как чужая шутка про комфорт: «быстрый разогрев», «удобство», «дом». Нэт не любила такие слова. Они были слишком тёплые, слишком липкие.

Чёрная спортивная сумка у двери — всегда собрана, всегда застёгнута, всегда готова.

Она стояла так, будто была отдельным персонажем комнаты: единственная вещь, которой здесь действительно принадлежало место. Сумка была не новая, с потёртыми краями и грубым замком, который не блестел — блеск привлекает взгляд. Нэт могла бы закрыть её на ощупь в полной темноте и услышать по щелчку — правильно ли сел язычок молнии. Это звучало как «да».

В сумке: два комплекта одежды, документы на три разных имени, девятнадцать тысяч евро в разных валютах, аптечка, нож «Бенчмейд» и «Глок-19» с двумя запасными магазинами. Всё, что ей нужно, чтобы исчезнуть за двадцать минут. Она засекала.

Иногда — нечасто, но всё же — она мысленно прогоняла эти двадцать минут, как репетицию: подняться без шума, не зацепить коробку, не стукнуть дверью, не оставить волос на подушке (подушки, конечно, не было), проверить замок, шаги по лестнице — не быстрые, не медленные, «как все», потом улица, поворот за угол, смена направления, пересечение света фонаря так, чтобы лицо оказалось в тени… И дальше — город, который проглотит. Петербург умел проглатывать людей. Особенно ночью.

Нэт — так знали её немногие, кому посчастливилось (или не посчастливилось) с ней работать. Не кличка, не позывной. Просто сокращение от имени, которое само по себе ненастоящее. «Наташа Клейман» — третья легенда за пять лет. Первая — Анна Шварц — сожжена вместе с квартирой в Праге, когда пришлось уходить через окно четвёртого этажа. Вторая — Марина Козлова — утоплена в Неве вместе с телефоном и сим-картой, когда один слишком любопытный полицейский начал задавать правильные вопросы.

Иногда она ловила себя на странной, почти бытовой мысли: будто эти имена — её бывшие соседки по коммуналке. Анна — молчаливая, с запахом дыма на пальцах. Марина — тяжёлая, мокрая, с речной тиной в волосах. Наташа — нынешняя, аккуратная, сухая, без лишних движений. Все они жили в одной голове, но не разговаривали. Так было безопаснее.

Настоящего имени Наташи Клейман не знал никто. Вообще никто. Она и сама иногда думала — помнит ли его? Помнит. Конечно, помнит. Оно лежит на самом дне, под всеми слоями, как монетка на дне колодца, и иногда, в самые тёмные часы — вот как сейчас — слабо поблёскивает. Но доставать его незачем. Монетка принадлежит девочке, которой больше нет.

Ей двадцать пять. При этом словосочетании — «двадцать пять лет» — обычно представляешь что-то лёгкое. Смех в кафе. Первую настоящую работу. Глупые свидания. Планы на жизнь, нарисованные размашисто, как детские рисунки, где солнце всегда в углу, а трава всегда зелёная.

У Нэт не было ничего из этого. Вместо кафе — конспиративные квартиры. Вместо работы — заказы. Вместо свиданий — досье на объекты. Вместо планов — сумка у двери.

И всё равно иногда — почти автоматически, как организм автоматически проверяет больное место — сознание пыталось подсунуть ей чужую картинку. Чашка кофе. Чей-то смех. Чей-то «ты где?». Чей-то тёплый голос в трубке. Она выталкивала это, как выталкивают воду из лёгких: резко, без сожаления. Нельзя позволять себе фантазии, если хочешь выжить.

Зато у неё была внешность, которая не вязалась ни с чем из вышеперечисленного.

Наташа Клейман была красива. Не просто красива — ослепительно, почти неправдоподобно. Тот тип внешности, от которого у людей замыкает что-то в голове, и они на секунду забывают, что хотели сказать.

Она знала это не по комплиментам — комплименты для неё звучали как шум, — а по паузам. По тому, как люди сбивались на полуслове. Как взгляд задерживался лишнюю долю секунды. Как пальцы чужих рук становились неловкими — у мужчин чаще, у женщин иначе: напряжённее, оценивающе. Красота была не подарком, а инструментом. И иногда — капканом, в который могли попасть оба.

Светлые волосы — не тёплый пшеничный и не выжженный пергидролем, а настоящий, холодный блонд, цвета зимнего утра, когда солнце едва касается снега. Волосы чуть ниже лопаток, обычно собранные в тугой хвост или небрежный узел — она не терпела, когда они мешали. Но когда распускала — а это случалось редко — они падали гладкой волной, и это было похоже на рекламу, только без фотошопа и без улыбки.

Сейчас волосы были убраны. Туго. Практично. На затылке чуть тянуло кожу — маленькая, ровная боль, которая помогала держать фокус. Нэт любила такие якоря: простые, телесные, не эмоциональные.

Глаза — голубые. Не васильковые, не серо-голубые, не «с зелёным ободком у зрачка». Просто голубые, чистые, как горное озеро, на которое смотришь и думаешь: красиво, но купаться не стоит. Слишком холодное. Слишком глубокое. Неизвестно, что на дне.

Лицо — это отдельная история. Тонкие, безупречно очерченные черты. Высокие скулы, прямой нос, чуть заострённый подбородок. Губы, которые в другой жизни рекламировали бы помаду — изогнутые, бледно-розовые, с едва заметной ассиметрией: верхняя чуть тоньше нижней. Кожа светлая, почти фарфоровая, из тех, что мгновенно выдают усталость и синяки.

Усталость сейчас была. Не в глазах — в коже. В тонкой тени под нижними веками. В сухости губ, которые она машинально прикусила, слушая собственное дыхание. Дыхание было ровным. Это важно. Пока дыхание ровное — ты контролируешь тело. Пока контролируешь тело — мир не добрался до тебя.

Кукольная — так однажды сказал о ней Бруно, и Нэт посмотрела на него так, что он две недели общался с ней только по переписке. Но слово было точным, и это бесило. Потому что «кукольная» — это про хрупкость, про декоративность, про «посмотри, какая хорошенькая». А Нэт была хорошенькая так, как хорошенькая белая акула — безупречные линии, ни одного лишнего элемента, и абсолютная, бесспорная, немигающая опасность за стеклом этих голубых озёрных глаз.

Она знала, как выглядит. Использовала это, когда нужно. Мужчины смотрели — и видели фарфор, и думали, что фарфор бьётся. Они ошибались. Фарфор — это просто форма. Внутри — кевлар, сталь и ничего лишнего.

Тонкие руки с длинными пальцами — руки пианистки, говорил один из её ранних наставников. Он ошибся дважды: во-первых, она никогда не играла на пианино. Во-вторых, через полгода эти руки задушили его буферным шнуром, когда он решил, что «наставничество» включает в себя кое-что ещё.

В памяти это было не кино. Не драматическая сцена. Скорее — набор фактов, как в отчёте: давление на трахею, сопротивление, запах пота, звук, когда человек понимает, что воздух закончился. А потом — то самое чувство. Не жалость. Не ужас. Горячая, слепая, затапливающая волна, которой она не ожидала. Она ожидала ненависти — и получила что-то иное: чистую силу. Слишком чистую. Слишком приятную. И это было опаснее любого трупа.

Она не любит вспоминать этот эпизод. Не потому что жалеет. А потому что это был первый раз, когда она убила не по заказу, а от себя. И чувство, которое она испытала — горячая, слепая, затапливающая волна — напугало её больше, чем сам факт смерти. С тех пор — контроль. Всегда контроль.

Нэт не курила. Не пила. Не принимала ничего, что могло затуманить восприятие. Её тело было инструментом — единственным, которому она доверяла — и она содержала его в идеальном состоянии. Бег каждое утро (шесть километров, не меньше, в любую погоду). Отжимания, планка, работа с ножом. Растяжка. Еда — функциональная, без удовольствия. Белок, овощи, вода. Иногда — чёрный чай, крепкий до горечи, единственная маленькая слабость, которую она себе позволяла.

На подоконнике стояла кружка. Дешёвая, белая, без рисунка. Она не была «её» — просто купленная в ближайшем магазине, потому что иногда горячая вода в руках напоминает телу, что оно ещё живое. В кружке давно остыл чай; на поверхности — тонкая плёнка, неприятная, как воспоминание. Нэт не допивала его: если что-то кажется неправильным, лучше не продолжать. Привычка распространялась на всё.

Не спала с мужчинами. Это не было принципом. Не было обетом. Не было демонстрацией. Это был инстинкт, вросший в нервную систему так глубоко, что она сама не всегда осознавала, как именно он работает. Просто тело знало: близость — опасность. Мужские руки — опасность. Чужое дыхание на коже — опасность. Закрытая комната, где кто-то сильнее тебя — опасность, опасность, опасность.

Ей было двенадцать. Подвал дядиного дома на окраине Воронежа. Бетонный пол. Лампочка без абажура. Запах сырости и чего-то сладковатого — потом она узнает, что это был дешёвый одеколон, и от этого запаха её будет тошнить всю оставшуюся жизнь.

Она не думает об этом. Никогда. Точка. Запрет, вбитый в сознание с той же безжалостной эффективностью, с которой она потом научилась вбивать пули в цели. Есть дверь. Дверь заперта. За дверью — комната, в которой живёт двенадцатилетняя девочка, и стены этой комнаты покрыты вещами, от которых взрослая Нэт убила бы (и убивала) не задумываясь. Дверь заперта. Дверь всегда заперта.