Читать онлайн Илья Трушкин - МЕСКЛА

Автозак был рассчитан на восемь человек, а сидело одиннадцать, и Егор пересчитал их дважды, потому что это было единственное, что он мог сделать.

Сначала по ногам, чтобы не поднимать глаз: сапоги, ботинки, снова сапоги, одна пара кроссовок с порванным носком, из которого торчал серый носок, и этот носок почему-то было невыносимо видеть. Потом по головам, когда машину тряхнуло на стыке и всех качнуло к нему, выдохнув махоркой и кислой пересыльной капустой, и на секунду он оказался так близко к чужим лицам, что различил седую щетину на подбородке соседа и красную ниточку сосуда в его глазу. Одиннадцать. Он держал цифру в голове, как держат в кулаке монету, и пока держал, внутри было прохладно и пусто, как в подъезде зимой, когда дверь хлопнула и ещё не закрылась.

Стоило отпустить — всплывало слово.

За три недели никто не произнёс его вслух. Ни судья, ни следователь, ни конвой, ни те, кто сидел с ним на пересылке и смотрел так, будто он уже умер и ещё не знает об этом. Слово лежало на дне, под всем остальным, и всплывало ровно в ту секунду, когда он переставал считать, — и тогда он начинал заново. Столбы за решёткой окна. Заклёпки на железной двери: двадцать четыре, он знал это уже на третьем часу. Трещины в резиновом коврике под ногами, похожие на карту реки, которой нет.

Одиннадцать. Значит, по дороге кого-то подсадят. Или кто-то не доедет.

Второе бывало, и он знал это не из рассказов. На пересылке в Пензе, в соседней камере, был парень, которого утром не досчитались на поверке. Дежурный провёл пальцем по списку, что-то вычеркнул, и больше об этом не говорили — ни дежурный, ни те, кто сидел в той камере и видел, как это было. Егор тогда тоже промолчал. Он вообще умел молчать так, что это выглядело как согласие. Теперь он вспоминал того парня при каждом торможении, и живот сжимался в твёрдый, холодный кулак, и он думал: а если так же, если просто вычеркнут, то кто узнает? Мать узнает. Через месяц, через два, из письма, которого не будет.

Девять лет. «С отбыванием в учреждении особого режима». Судья, немолодая, в очках с толстыми стёклами, за которыми глаза казались маленькими и мокрыми, произнесла это ровно, как читают адрес с конверта, и он тогда не понял. Понял позже, на пересылке, когда его спросили, за что и сколько, и он назвал статью и срок, и трое мужиков, которые до этого смотрели сквозь него, как сквозь стекло, вдруг посмотрели прямо. Без злобы. Без интереса даже. С той тихой, почти ласковой жалостью, с какой смотрят на похороненного. Один из них, пожилой, с вытатуированным на пальцах перстнем, сказал только: «Ну, значит, туда», — и отвернулся, и Егор полночи лежал, повторяя это «туда» и не находя ему места.

Ехали восьмой час. Ладони были мокрыми, он вытирал их о колени, и штаны на коленях стали влажными и холодными, и от этого было противно, как от чужого прикосновения. За решёткой окна ползла Мордовия, которую он видел впервые и запоминал против воли: тёмный еловый лес в ржавых пятнах сосен, поле с остатками жухлой травы и одинокой, как забытая вещь, копной, снова лес, вереница бетонных столбов с провисшими проводами, на которых сидели вороны, и он считал ворон, и ворон было девять, и это ничего не значило. Небо висело низко, цвета мокрой газеты, и казалось, что его можно потрогать, если встать. Один раз мелькнула заправка, и он успел прочесть цену на дизель. Дороже, чем дома, на рубль сорок. Значит, уже здесь. Значит, скоро.

Он принял это так, как принимают, что вода в ванне стала горячее: не шевельнувшись, только внутри что-то сжалось и больше не разжималось.

Напротив сидел парень — совсем мальчишка, лет двадцати, с тонкой цыплячьей шеей, торчащей из воротника чёрной курточки на рыбьем меху, которую кто-то, наверное мать, покупал ему ещё в сентябре и не думал, что носить её придётся здесь. Всю дорогу он смотрел на Егора. Не просил ничего, просто смотрел, как смотрят в поликлинике на того, кто сидит ближе к двери: вдруг знает, что там, за ней. Правая нога у него дрожала — мелко, часто, как у собаки во сне, — и он прижимал её ладонью, и дрожь не унималась, а уходила выше, в руку, в плечо, в подбородок, и Егор понимал, что ещё минута, и парень заплачет или заговорит, и неизвестно, что хуже.

Он отвёл глаза к окну. Не из жалости. Из трусости. Потому что в этой дрожащей ноге слишком ясно читалась его собственная, и он не хотел видеть, как это выглядит со стороны.

Мать не знала, куда его везут.

Он сказал ей то же, что говорил всем: колония, Мордовия, обычная, таких сотни. Она помолчала в трубке, и он слышал, как на кухне у сестры работает телевизор, кто-то смеялся там, записанным смехом, и этот смех был единственным, что он потом помнил из разговора. Потом она сказала: «Ну, это не так уж далеко». Таким голосом, каким говорят «ну, зато не дождь». И он согласился. Это были его последние слова ей, и он не был уверен, что они были правдой, и не был уверен, что она в них поверила. Она умела не верить молча. У неё это было семейное, и он унаследовал.

У двери, ближе всех к конвоиру, сидел крупный мужик с бритой наголо головой, синей от щетины. Татуировка выползала у него из-под воротника на шею, какая-то церковь, или птица, или то и другое, и Егор старался её не рассматривать, потому что рассматривать значило спрашивать, а спрашивать здесь было нельзя. Мужик спал или делал вид: глаза закрыты, руки на коленях неподвижны, и когда автозак тормозил и всех бросало вперёд, он даже не вздрагивал, только чуть переставлял ступни, как переставляет их человек в поезде, который едет этим поездом в сотый раз. Егор завидовал ему тяжёлой, беспомощной завистью, какой завидуют спящим в самолёте во время болтанки.

Остальные молчали каждый по-своему, и он, не желая того, запоминал их молчание. Один беззвучно шевелил губами, и это могла быть молитва, а могла быть таблица умножения. Другой сидел неестественно прямо, положив ладони на колени, будто в церкви или на экзамене. Третий грыз ноготь на большом пальце, долго, сосредоточенно, пока из-под ногтя не выступила кровь, и тогда стал грызть другой. Егор считал и это — способы молчать — и не стал себе мешать. Пусть. Это было лучше, чем слово.

У КПП простояли минут сорок, и все сорок минут он считал машины на трассе. «Газели», фуры с синими тентами, одну серебристую «Ладу» с детским креслом на заднем сиденье, пустым, — и от этого пустого кресла стало вдруг так плохо, что он чуть не застонал. Семнадцать. Через решётку виднелся обрезок посёлка, обычного, из тех, что проезжаешь не глядя. Двухэтажка из серого кирпича, балконы застеклены кто во что горазд, на одном сушится детское, розовое. Остановка без расписания и без стекла, с нарисованным баллончиком словом, которого он не разобрал. «Пятёрочка» с зелёной вывеской и мокрым картонным ящиком у крыльца, и на крыльце курили две женщины в пуховиках, одна в розовом, другая в чёрном, и поглядывали на автозак лениво, как на рейсовый автобус, и о чём-то говорили, и одна засмеялась.

Егор смотрел на них и понимал, что они видят такие машины каждый день. Что для них это ничего не значит — ни он, ни парень с дрожащей ногой, ни бритый. Они докурят, возьмут в магазине хлеб и пойдут домой, и будут ужинать, и включат телевизор, в котором кто-то будет смеяться записанным смехом. Если бы они отвернулись, было бы легче. Но они не отворачивались, и это было хуже всего: он уже был не человеком, а частью пейзажа, как остановка, как ящик, как ворона на проводе.

Потом шлагбаум, красно-белый, с мигалкой. Потом ещё один. Потом забор.

Он ждал чего-то другого — сам не знал чего, может, той колючки в три ряда, какую показывают в кино, или вышек с прожекторами, — а забор оказался заводским. Серые бетонные плиты в потёках ржавчины, поверху колючка в два ряда, за ней прожекторы на столбах. Такие заборы стоят вокруг любого элеватора, любой нефтебазы, любого склада на окраине любого города, и этот ничем не отличался от тех, мимо которых он ездил всю жизнь, и именно это и было страшно. Забор не говорил «тут ад». Забор говорил: ничего особенного за мной нет. Просто отсюда не выходят.

Машина встала. Дверь открыли снаружи, и внутрь вошёл воздух — сырой, октябрьский, ещё не морозный, пахнущий мокрой землёй и соляркой, обычный воздух, — и в нём было ещё что-то, чего Егор не знал. Не дым. Что-то горелое, тряпичное, старое, слежавшееся, как будто здесь жгли что-то каждый день, годами, и давно перестали чувствовать, и теперь этот запах жил в стенах, в земле, в одежде тех, кто стоял снаружи. Он втянул его, и живот отозвался тошнотой, и он сглотнул и подумал: вот это я теперь буду вдыхать девять лет. И это тоже было цифрой, и он за неё схватился.

— На выход. По одному. Руки за спину.

Конвоир был молодой, с обветренным лицом и обмороженным когда-то кончиком носа, розовым и блестящим, но голос у него был старый. Он говорил эти слова по сорок раз в день и давно себя не слышал, как не слышит себя кассир, называющий сумму. Егор поднялся. Ноги за восемь часов стали деревянными, чужими, и первые два шага он сделал как старик, цепляясь за край скамьи и чувствуя, как кровь, отхлынувшая от ног, бьёт в голову тёплой волной.

Бритый у двери всё-таки не спал. Когда Егор проходил, он чуть подвинул колени, пропуская, — не глядя, не открывая глаз, так, как подвигаются в вагоне метро. Это было почти вежливо. Егор не понял, что это значит, и запомнил на всякий случай, потому что здесь, он уже чувствовал, запоминать придётся всё.

* * *

Их повели по коридору — длинному, одноэтажному, с лампами через одну, половина которых перегорела, так что свет лежал на линолеуме пятнами, и между пятнами были провалы, и в провалах шаги звучали иначе, глуше. Стены были выкрашены до пояса в масляную зелень, выше в белое, и зелёная краска местами вспучилась и облупилась, и под ней была другая краска, тоже зелёная, только темнее, довоенная какая-то. Так красили все казённые коридоры страны — школы, военкоматы, поликлиники, суды, — и от этой зелени Егору стало легче, в ней было что-то домашнее, почти родное, и он разозлился на себя так, как злятся на собаку, которая виляет хвостом тому, кто её бьёт.

Пахло хлоркой и всё тем же горелым. Здесь запах был гуще, он въелся в стены, в тряпку на швабре в углу, в ватники конвоя, в самого Егора уже, наверное. Он попробовал считать двери и сбился на седьмой, потому что за одной из них кто-то коротко вскрикнул — негромко, как вскрикивают от укола, — и конвоир даже не повернул головы. Егор тоже не повернул. Это был первый урок, и он выучил его сразу, всем телом, как выучивают, что плита горячая.

Медкомиссия занимала четыре минуты на человека. Он засёк по часам над дверью. Часы висели криво, на одном гвозде, и секундная стрелка на них дёргалась, будто за что-то цеплялась и не могла пройти, и он смотрел на неё, пока ждал, и думал, что это он сам, эта стрелка.

Врач была женщина лет сорока, в белом халате поверх серого свитера, и с её лица давно сошло всё лишнее: ни помады, ни бровей почти, ни выражения. Она не подняла на него глаз. Смотрела в планшет, и стилус ходил по экрану короткими движениями, как спица. Ногти у неё были коротко острижены, а на безымянном пальце белела полоска от кольца, которое она не носила на работу, и Егор подумал: значит, есть дом, куда она его надевает, — и от этой мысли ему почему-то стало за неё страшно.