— Да плевать на неё, мам. Ты понимаешь? Вообще плевать.
— Понимаю.
— Нет, ты всё время говоришь, будто завтра у нас обычный день.
Она хотела возразить, но в этом была правда. Всю жизнь Дарья справлялась с чужой бедой, раскладывая её на понятные действия: измерить давление, освободить дыхательные пути, записать время, вызвать нужного специалиста. Собственную беду разложить на пункты не получалось.
— Тогда давай просто посидим, — сказала она.
Матвей уткнулся лбом ей в плечо. Они не знали, сколько ещё выдержит лестница за углом и сколько тварей скрывается в подвале. Зато в этот момент Дарья могла держать сына так, чтобы не задеть раненую ногу. Она сосредоточилась на этом маленьком результате.
Марк подошёл с найденной в подсобке бутылкой воды. Крышка была целой, этикетка потёртой. Он предложил Дарье попить первой. Она отказалась — привычная глупость человека, который считает, что заботиться о себе неприлично, пока рядом есть пострадавшие.
— Выпей, — сказал Марк. — Если упадёшь в обморок, мне придётся тащить двоих.
Она послушалась. Вода была тёплой и пахла пластиком. Обычный неприятный вкус казался доказательством, что внешний мир ещё существует.
Издалека, за двумя дверями, пришёл голос пожарного. Он несколько раз назвал номер подъезда, потом стал просить всех, кто слышит, отозваться. Марк уже поднялся, чтобы крикнуть, но Матвей схватил его за рукав.
— Подожди. Они приходят на голос.
Марк замер. Дарья вытащила из кармана телефон и набрала короткое сообщение диспетчеру: «Мы живы. Есть раненый ребёнок. В здании опасные животные. Они реагируют на звук. Нужен выход без голосовых сигналов». Сообщение долго висело с серой иконкой отправки. Затем значок сменился.
На экране появился ответ: «Приняли. Не двигайтесь к шахтам. Ищем доступ». Она показала его Матвею. Он прочитал дважды.
— Значит, нас ищут?
— Да.
— А если не найдут?
— Тогда будем искать сами. Но сначала дадим им возможность сделать свою работу.
Он кивнул. Матвей знал, что мать не обещает невозможного. Именно поэтому её слова действовали сильнее, чем крики «всё будет хорошо». Впервые с момента падения лестницы мальчик закрыл глаза не от боли, а от усталости.
После грохота Дарья несколько секунд не слышала ничего, кроме тонкого свиста в ушах. Она лежала на боку, обнимая Матвея. Пыль стояла столбом. Где-то поблизости кашлял Марк.
Снаружи глухо били по двери. Кто-то кричал её имя.
Первой поднялась Тамара Петровна. Она отряхнула волосы, посмотрела на бетонный обломок, чудом не задевший её ноги, и сказала:
— Вот теперь точно ремонт.
Марк засмеялся — коротко, нервно — и тут же закашлялся снова.
Дарья ощупала сыну спину и голову. Матвей был в сознании. Лицо серое от пыли, в глазах ужас. Она обернулась к двери: стекло уцелело, но отрезок лестничной клетки между ними и выходом оказался завален плитами и арматурой. До улицы было меньше десяти метров. Пройти нельзя.
— Мы здесь! — крикнула Дарья.
За стеклом появился Соколов. Он показывал что-то рукой, но сквозь гул и пыль слов было не разобрать. Марк достал телефон. Связь работала плохо; звонок оборвался. Он написал сообщение капитану, номер которого успел сохранить: «Четверо за завалом. Первый этаж. Проход закрыт. Воды прибывает».
Тамара показала на служебную дверь справа.
— Там выход во второй подъезд, через кладовую. Раньше был.
— Заколочен, — сказал Марк. — Я видел.
