Мое имя Морган - страница 4

Однако сегодня я оказалась неправа.

– Ее самая большая сила – в способности выживать, – объяснил отец. – Она в любой момент может улететь, не оглядываясь и зная, что сможет жить дальше. Ей не нужен ни я, ни сокольничий, ни приют в соколятне. И это – ее самая важная способность.

С обрыва взлетела пара скальных голубей и закружилась над сушей, под парящей сапсанихой. Держа тело так, будто она идет по канату, Иезавель посмотрела вниз, сложила крылья и, не дав нам даже времени перевести дыхание, резко ринулась вниз гладкой темной слезой на стеклянной щеке неба. А потом внезапно изящным рывком выпустила черные с золотом когти за мгновение до того, как настигнуть добычу.

Голубка была мертва прежде, чем коснулась земли; когда мы подошли к Иезавели, она укрыла свой трофей тенью распростертых крыльев. Услышав свист отца, сапсаниха самоотверженно взлетела ему на перчатку, чтобы получить награду, птенца какой-то другой птицы, принесенного в жертву ее доблести, и стала с хрустом разрывать его, прижав своими смертоносными когтями.

– Настоящая сила происходит от свободы и способности пережить все, что нас настигает. – Отец снова послал сапсаниху в небо, чтобы та нам послужила, хотя теперь я и видела, что на самом деле это мы служим ей. – Ее не держит здесь ничего, кроме того уважения, которое мы ей оказываем.

– Она каждый раз возвращается на перчатку из вежливости, а не потому, что должна, – согласилась я.

Неожиданно отец присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с моим. Лишь тогда я увидела, как он изможден: щеки ввалились от тревог, на лбу залегли глубокие морщины, которых не было прежде. Отблески серебра виднелись в волосах, тянулись нитями в глянцевитой черной шевелюре, пронизывали бородку. Он крепко взял меня за плечи.

– Ты мудрая, Морган, всегда была такой. Ты должна использовать эту мудрость, взнуздать ее, научиться владеть ею. Обещай, что сделаешь это.

Я любила отца, как только способно было любить мое крохотное детское сердечко, и потому не колебалась:

– Обещаю, отец.

– Я вернусь к тебе, – сказал он твердо, хотя его голос дрожал, как тогда в башне, во время разговора с матушкой. – Ко всем вам. Но пока я не вернулся, – он поднял к небу палец, – Иезавель твоя и только твоя. Уверен, ты поймешь, что для нее лучше всего.

Хлопнув меня по рукам чуть ниже плеч, будто я была одним из его рыцарей, он встал, и мы снова обратили лица к небесам, и отцовская ладонь лежала на моем плече, как рыцарский доспех. А сапсаниха по-прежнему поднималась все выше и выше, на головокружительную высоту, не останавливаясь, пока не превратилась в черную точку высоко над нами.

В тот же день, позже, отец уехал.

Крики моментально разбудили меня, не знаю, как сестры умудрялись под них спать. В моей комнате стояла почти полная тьма, лишь угольки в очаге испускали слабое пульсирующее свечение, от луны – такой яркой, когда я засыпала, – теперь остался только намек, скрытый облачной пеленой. Я соскользнула с кровати, приоткрыла дверь и выбралась в пустой коридор. Голосов больше не было, слышалась только далекая суета, но я отчетливо помнила прозвучавшие слова: «Приехал герцог; открывайте ворота».

Отец отсутствовал чуть больше трех недель и, конечно, направился прямиком к своей жене. Супружеские покои находились в южной части замка с видом на море, и самый быстрый путь туда вел по извилистой лестнице для слуг, которая была тут, неподалеку. Взбегая по ней, я хотела лишь бросить один быстрый взгляд, чтобы убедиться: отец вернулся в Тинтагель, он жив и здоров.